Время поскользнулось, как на мыле

Поэт и исследователь русской литературы XIX и XX вв.

Родился в Ленинграде (17 сентября 1955) в семье инженера путей сообщения и учительницы истории. Отец, лейтенант Красной армии, прошёл со своим взводом от Сталинграда до Берлина, а мама пережила бло­каду Ленинграда, работая санитаркой в военном госпитале. Для меня эти обстоятельства биографии моих родителей всегда были важны.

Что-то кропать в рифму стал с девяти лет, меня отвели во Дворец пи­онеров в литературный клуб «Дерзание», там я, по сути, и вырос. Окончив физико-математическую школу, по настоянию родителей поступил в технический вуз и через шесть мучительных, но весёлых лет выучился на инженера-механика. Это были 1970-е годы, я ходил в ЛИТО Д. Я. Дара «Голос юности». Дар много сделал для моего образования; повторяя: «Я гублю вас!», он давал мне читать запрещённые книги, за которые тогда можно было запросто схлопотать срок. К нам в «Голос юности» приходили лучшие питерские поэты: А. Кушнер, Г. Горбовский, В. Соснора.

В ЛИТО последнего (произведшего на меня самое сильное впечат­ление) в конце концов и перешёл. Я не стал учеником Сосноры в поэтическом смысле, но по-человечески он оказал на меня серьёзное влияние; благодаря Сосноре я в девятнадцать лет уже знал, ради чего жить стоит, а ради чего нет. Тогда случайно прочитал сборник речей нобелевских лауреатов при вручении премии, и в душу запало ска­занное полузабытым польским романистом Генриком Сенкевичем: литература существует для укрепления духа человеческого и ни для чего иного. А поэзия как квинтэссенция литературы, подумал я, тем более существует только для этого!

В 1980-м уехал учиться в Литературном институте, который не дал мне, в общем-то, ничего, кроме ничем не омрачённой (даже политическими разногласиями 2000-х годов) дружбы с покойным ныне замечательным литературоведом и литературным критиком Кареном Степаняном.

В 1993-м я переместился в Штаты, где защитил докторскую (Ph. D) на кафедре славистики Иллинойского университета в Урбане-Шампейне, до выхода в отставку в 2025 году преподавал русскую литературу и язык в нескольких американских университетах.

На сегодняшний день вышло восемь поэтических книг (одна в Нью-

Йорке, одна в Варшаве, остальные в Москве и Санкт-Петербурге). Наверное, пишу для своего идеального читателя, который ничто иное, как проекция меня самого в бесконечность… Если у меня и есть творческая пози­ция, то очень простая: держаться особняком, не бояться пустоты вокруг, прислушиваться к себе, не следовать поэтической моде.

В «Тайных тропах» (№ 4 (12), 2025) вышла подборка «Терра-неоткрыта».

Письмо

Земной поклон шрапнели отдавая,

не знаю, кто я – трус или герой.

Не знаю, где теперь передовая.

В тылу я или на передовой?

Как певчие дрозды, летают дроны:

тот проглядел, а этот цель засёк.

Куряка – прячу жизнь свою в ладони,

чтоб ветром не задуло огонёк.

В мой лёгкий сон на фронтовом рассвете

тяжёлый танк вползает, грохоча…

И знают лишь хирурги в лазарете,

что горячее – кровь или моча.

Морской бой

Фуражки сняв, отставив шпаги,

два адмирала меж собой

на разлинованной бумаге

морской разыгрывают бой.

– Аз-десять, – говорит Корнилов,

ядро пуская наугад, –

ударом в корпус накренило

смертельно раненный фрегат.

– Есть-восемь, – говорит Нахимов, –

Сейчас ты пустишь пузыри!

Корнилов отвечает: – Мимо! –

и метко бьёт по веди-три.

Нахимов удивлённо: – Ух ты! –

и в рупор: – Иже-десять! Пли!..

Торчат из волн у входа в бухту

затопленные корабли.

– Нахимов, – говорит Корнилов, –

я зрю грядущее сквозь дым:

и Крым воротим, и Курилы

макакам взад не отдадим!

Нахимов мыслит: – На поверку,

Корнилов, ты не можешь знать,

что я поставил канонерку

тебе под нос на буки-пять.

Рейхстаг

Купола стеклянная витрина,

реет чёрно-красно-жёлтый стяг –

это в центре серого Берлина

из развалин поднятый Рейхстаг.

Он давно от копоти и сажи,

словно бы от прошлого, отмыт,

лишь тевтоны, вставшие на страже,

помнят, как чухонский лёд трещит.

Тополиный пух, как балерина,

в воздухе кружится день-деньской

посредине летнего Берлина,

опускаясь над Москва-рекой.

Одуревшей Родине на благо –

чтобы не клялась на их крови! –

те, кого уж нет, со стен Рейхстага

отозвали подписи свои.

Берлинская фотография

Почтовый голубь мира, шельма,

и тот помётом не марал

увековечивший Вильгельма

на Шлосфрайхайт мемориал.

Лев охранял его от сноса –

горбатый, словно дромадер,

но прагматичные геноссе

решили в братской ГДР

очистить из нужды в утиле

от праздной бронзы плац-парад,

и льва они переместили

во Фридрихсфельде в зоосад.

Свалился старый кайзер вместе

с конём на камни мостовой…

Но монумент ещё на месте

на фотографии одной.

На ней, далёко от пенатов

родных, у входа во дворец

в скульптурной группе лейтенантов

мой молодой стоит отец –

в надетой набекрень фуражке

(кружилась в мае голова!)

на фоне вылепленной ляжки

того вильгельмовского льва.

Пропах спиртягой и винищем

германских кайзеров чертог;

сверкает узким голенищем

отца начищенный сапог.

И хоть штаны без позумента,

видны в нём выправка и стать,

как будто частью монумента

со всеми вместе хочет стать…

Давно, кто в стонах, кто в молчанье

из отведённых им углов

ушли его однополчане

туда, где нет у них врагов.

Дворцовая скучает площадь,

пустует мраморный портал,

и переплавленная лошадь

не знает, где её металл.

От прусского мемориала,

что чтила юнкерская знать,

осталось много или мало?

Как посмотреть и как сказать.

Застыл на месте незавидном

когда-то грозный львиный рык,

и дремлет в кресле инвалидном

почти что вековой старик.

Ему, хоть не забронзовел он,

немалый был отпущен срок.

…А на стене белела мелом

не наша надпись: «С нами Бог».

Постэпилог

Швыряло в волнах не шутя

вдали от берегов,

и Карамазовы-братья,

как в детстве от блинков,

взлетали, шлёпаясь опять

задами о скамью;

стонал Алёша: – Божья мать!

а Дмитрий: – Мать твою!..

– По курсу прямо в ночь гляди, –

шептал Ивану чёрт, –

и ты увидишь впереди

американский порт!

Довёз вельбот их – не довёз,

поди теперь узнай!..

Плескалось море детских слёз

и омывало рай.

Джерси-сити

Друг друга парят в баккару

святые с прошлым уголовным,

они скучают в том краю,

который был им уготован.

Грехи повисли на хвосте,

но просветляются, лысея,

в раю мокрушник во Христе

и вор в законе Моисея.

По казино, на всякий случай

следя, чтоб было всё ништяк,

незримо веет Вездесучий

и держит накрепко общак.

Панчо

Тебя – возьмём эффектный ракурс! –

прямой наследник дела Че

Гевары – субкомандер Маркос

носил с винтовкой на плече.

Ты назван в память Панчо Вилья,

но подвели тебя, старик,

твои подрезанные крылья

и неподрезанный язык.

Ветрами новыми подуло

в ущелья гор из-за реки:

остыли пламенные дула,

тугими сделались курки.

Никем не взятый на поруки,

с поросших джунглями вершин

в плоскорельефный штат Кентукки

ты сослан в зоомагазин.

Витрины пёстрая обнова –

ты скуке в жертву принесён,

но ей в лицо бросаешь слово:

– Революсъён! Революсъён!

Здесь из ракетницы на радость

тебе по праздникам палят.

И в бой ведёт полковник Сандерс

отряд зажаренных цыплят.

Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку