На мёртвом языке
- Виктор Фет
- 2 янв.
- 3 мин. чтения
Стихи 2025 года
День театра
Дали́ был прав: исходная природа
утратила былую власть над миром;
часы расплавились прогорклым сыром
на плоскости сухого бутерброда,
забытого в буфете театральном;
сюрреализм стал полностью реальным.
И более того: уже актёры
гуляют по буфету, бросив сцену
и скучный текст, сдувают с кружек пену,
заполнившую наши разговоры,
и память, не запомнившая роли,
таскает из коробки профитроли.
Мне не знакомы эти имена
играющих капустник вне сезона,
под лозунгом «гори оно огнём»;
их мир-театр горит, и люди в нём
суть жертвы наркотического сна
и к сносу предназначенная зона.
Антракт ли это или часть игры?
Действительность ли или понарошку?
Давайте же присядем на дорожку,
поговорим за кофе или чаем;
Дали́ уже нарисовал миры,
а мы тут только контур заполняем.
Сдвиг сознания
Странная вещь происходит с памятью о былом:
стройные эстакады превращаются в металлолом,
там, где не зарастала тропа к вершине земной,
глядятся в грани кристалла объевшиеся беленой,
не фокусируя взгляда и не читая книг;
сознание ежесекундно претерпевает сдвиг.
В границах трёх измерений, в пределах объёма тел,
на памяти трёх поколений, которых застать успел
вихрь, разметавший смыслы, числа и города,
мне уже трудно вспомнить, зачем я пришёл сюда,
с каким из своих заданий, охапку даров таща,
как дров сухих на растопку, укрытых полой плаща.
Огонь, принесённый некогда, почти уже не горит;
пламя не распространяется сквозь безвоздушность сна,
мысль моя замедляется; кажется, что она
не понимает в точности, что она говорит,
и почему сознание выскальзывает из рук:
кто надо мной проделывает этот опасный трюк?
Кто надо мной перерезал идущую сверху леску?
Сбил со стены, замазал известью эту фреску?
Кто до сих пор не понял бывшее неоднократно?
Я повторяю гамму движущихся веков;
падает интенсивность брезжущих огоньков;
кажется, нашу наивность могут понять превратно.
Первый полёт
Во сне я плыл над утонувшим миром
сквозь чёрный космос, и мои следы
трассирующим огненным пунктиром
за мной стелились в памяти безводной,
где звёзды облетали, как листва;
в умершем языке, в тиши холодной
я отыскал пригодные слова
и крикнул вниз: «Энергия воды!»
Как Элоким[1], мы весть свою несли;
числительных потеря в переводе
не позволяет обеспечить точность
инструкции, но не снижает прочность
творимого на уровне земли;
употребив слова в нейтральном роде,
я на мгновение открыл лицо
и горное увидел озерцо.
Оно сияло на моей ладони,
как утром широко открытый глаз
гигантского прозрачного сапфира,
который в оболочку дней вплетён
и сохраняется в полярной зоне;
но мы летели далее, и нас
не догоняли призраки времён
из прежнего, исчезнувшего мира.
Не знаю, кто творил нас и когда;
возможно, что сверхновая звезда
нам освещала путь – там, за спиною,
за крыльями, скользящими бесшумно
сквозь вакуум, – и грозно, и безумно
галактики всходили надо мною,
и гимн Творению я снова пел,
плетя свои венки из слов и дел.
Mой инструмент
Олегу Фëдорову
Мне говорят, что этот аргумент
недоказуем, спорен и не весок:
язык живёт, покуда этнос жив.
Но я гляжу на свет сквозь негатив,
где речь моя есть просто инструмент,
такой набор отвёрток и стамесок.
Он по наследству доставался мне,
когда впервые я в том детском сне
нащупал гайки контур шестигранный,
и эта цифровая кабала
мне Б-жий мир увидеть помогла,
ещё непознаваемый и странный.
И в детского конструктора пазы
вставлялся винтик; где-то под диваном
уже валялись части запасные;
и паруса вздымались над экраном,
и Сегель пел про шорохи лесные
на чëрном фоне сталинской грозы.[2]
Крутилось чëрно-белое кино,
мои чернила капали в тетрадку,
где мне учиться было суждено,
и ручку я сжимал, как рукоятку
своей стамески или молотка,
и речь была послушна и легка.
И Гоголь с Пушкиным, а позже Блок
сколачивали мысленную клетку,
и гвоздь по шляпку детский молоток
уже вбивал, как дань потомка предку,
и планки узнаваемой модели
мой разум поддержали и одели.
Но тлел огонь под толщей торфяной
в системе, унаследованной мной,
и нефть судьбы на плоскость бытия
выплëскивалась адскими мазками,
и пламя завладело языками,
и лижет их нетвëрдые края.
Я жду паромщика на стынущей реке,
и старый ящичек держу в руке,
в котором плоскогубцы или дрель
помогут мне монтировать слова,
пока не стает снег; пока апрель
не сменит март; покуда речь жива.
Она теперь моя, и только мной
ведóма или вéдома; влекома
вдоль троп, ведущих от развалин дома
сквозь грязь дорожную, и лëд, и зной,
где я теперь сооружаю снова
свой зыбкий мир из хлипких планок слова.
[1] Элоким (ивр.) – Б-г.
[2] Яков Сегель (1923–1995), актёр, сыгравший роль Роберта Гранта в фильме «Дети капитана Гранта» (1936). В фильме Роберт поёт песню, в которой упоминаются «шорохи ночные».
Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.
Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.
Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал. Hусская поэзия онлайн
Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.
Комментарии