Я родилась на Петроградской стороне, на территории, оккупированной большевиками, – как оказалось, временно. По этой причине Кронверкский проспект, где мы жили, временно назывался проспектом Максима Горького. Окна нашей квартиры на пятом этаже выходили на зоопарк, вернее, на старый вход в зоопарк (теперь его перенесли ближе к метро), и домашние уверяли меня, что рано утром оттуда раздавался грозный рёв льва и мерзкий крик павлина, но я этого не слышала. А вот ангела видела – он всегда мерцал в окне, стоя на шпиле Петропавловского собора, золотой и лёгкий.

Когда за окном проезжал трамвай, рюмки в буфете очень волновались и дребезжали. Буфет был огромный, резной, с двумя башнями, целый волшебный лес, а не буфет, с озерцом туманного зеркала в глубине и синей фарфоровой уткой, куда по праздникам наливался алый клюквенный морс. И диван был тоже алый, бархатное сиденье и спинка, будто кто-то раскрыл жаркую пасть – а-а-а-а! По бархату зыбилась кудрявая резьба с двумя зеркалами по бокам, рядом был торшер и телефон на маленьком круглом столике: «Да! Да! Да!» – энергично говорила бабушка кому-то невидимому. В круглой железной печке шумно дышал огонь, через дырочки в дверце было видно, как метались его жёлтые кудри.

Посреди комнаты простирался огромный овальный стол, за ним – тёмный книжный шкаф и пианино, на котором полулежала, опираясь на тоненький циферблат, зеленоватая фарфоровая красавица. Из открытой двери комнаты бабушки и дедушки виднелась поленница, покрытая материей, по которой плыл в лодке стройный фиолетовый человек, отталкиваясь шестом, огибая бугрившиеся под тканью невидимые дрова. А в нашей комнате, длинной и узкой, книжные стеллажи громоздились под потолок, за поленницей жил серый волк, а на белой кафельной печке – Финист Ясный Сокол.

Из-под буфета катился под пианино крохотный серый комочек – мама хватала со стола накрахмаленный докторский колпак и накрывала мышонка. Папа раскрывал узкий футляр с зелёным нутром: в одной створке плоские пакетики со струнами и жёлтый кусок канифоли, в другой – маленькая живая скрипка. Он поднимал смычок, и волна счастья подкатывала к горлу комком – папа, ну сыграй ещё, ну пожалуйста! – но скрипка уже спала в своей зелёной ракушке.

А потом ракушка перестала открываться. Сердце папы, блокадного ребёнка, внезапно разорвалось, ровно через неделю не выдержало сердце дедушки – легко ли сознавать, что у тебя на глазах умер твой молодой зять, и ты, известный в городе врач, не смог ничего сделать? Квартира стала велика для двух вдов и ребёнка, по советским законам из неё сделали бы коммуналку, и нам пришлось переехать на окраину. Новое жилье никогда не стало настоящим домом. Рай на Петроградской стал потерянным, как полагается каждому раю.

Это, собственно, и есть самые важные факты моей биографии, всё остальное вторично – и школа, и серый советский воздух, из которого хотелось поскорее нырнуть куда-нибудь в «Айвенго», и даже яростное осознание, что для меня нет Ленинграда, есть только Петербург, Петрополь. В Петербурге случались любови, рождались дети. В Петербург я вернулась через много лет со своей окраины – какое же счастье было поселиться совсем рядом с прежним домом, каждый день пересекать Большой проспект и выходить на родной Кронверкский.

Но не прошло и шести лет – и война снова выгнала меня из дома, петроградский рай потерялся во второй раз. 

Был и ещё один рай, деревенский – тоже потерянный. Волнистые поля между Гатчиной и Сиверской, тяжёлые еловые леса, острый запах влажного мха и хвои. Ковшик Большой Медведицы ручкой упирался в нашу баню. Можно сесть в машину и проехать десять минут до набоковской Выры. Помню, как впервые взмыл перед глазами белый дом с колоннами на высоком берегу, и в сердце вспыхнуло: да, после такого дома – другому не бывать. Ясно, почему Набоков потом всю жизнь прожил в гостиницах.

Помню это, как вчера. Теперь у меня самой нет дома.

Нет даже права публично прочитать свои стихи у себя на родине, где меня ещё в 2021 году – видимо, за работу на Радио «Свобода» – обозвали «иностранным агентом», а этим отверженным по новым законам нельзя вести просветительскую деятельность. Сначала – среди детей. Потом – вообще.

Моё временное пристанище – в Грузии. Мой дом остался в Петербурге – в моих книжках. Например, в книжке избранных стихов «В городе Ноябре» (Virgola Press, 2025).