Сева и провост

Коренной москвич (1946), но уже без малого сорок лет бостонец (чем очень доволен). С 12 лет две страсти – химия и чтение. Первую букинистическую книгу, положившую начало моей библиотеке, купил в 13 лет. Первую олимпиаду по химии выиграл в 14. Первую картину, положившую начало коллекции живописи, приобрёл лет в 25. Когда написал первые стихи – не помню. Первый рассказ – лет в 20. В 1963-м поступил на химфак МГУ и той же зимой удостоился чести попасть в поэтический семинар к Арсению Тарковскому в ЦДЛ, которому что-то из моих писаний понравилось. Правда, поэта из меня не вышло, хотя в студенческие годы какие-то стишата печатались в газете Московского университета, а в последующие годы понемногу появлялись в разных журналах, но полсотни пристойных стихов за столько же лет – не поэзия. Хотя под старость всё собрал, и скоро выйдет мой первый (и почти наверняка последний) поэтический сборник.

Научная карьера складывалась неплохо – кандидатскую защитил в 1971-м, докторскую – в 1980-м, профессора получил в 1985-м, Ленинскую премию – в 1982-м. Работал в МГУ и во Всесоюзном кардиологическом научном центре, заведовал лабораторией.

С литературой дело было хуже. Когда в конце 60-х начал посылать прозу в разные журналы – никуда не брали. Правда, в «Новом мире» мной заинтересовался тогдашний завотделом прозы Игорь Виноградов и даже отобрал один рассказ, но как раз тогда редакцию переформировали, и я уже не подходил. В одном повезло – почти одновременно мои рассказы попали на рецензию к знаменитому критику Бенедикту Сарнову, и ему же порекомендовала меня общая знакомая. Моя проза ему понравилась, и он стал моим литературным гуру и, смею полагать, старшим другом. Правда, сразу сказал, что печататься мне будет трудно, поскольку у меня, по его словам, «другой запах», хотя тематика далека от политики. В значи­тельной мере он оказался прав, поскольку первые рассказы пошли в печать в немосковских журналах только в 80-е («Аврора», «Север», «Волга»). Бен же был автором очень лестных предисловий к моим первым двум книгам.

Интересно, кстати, как жизнь поворачивается. Во-первых, опять-таки у Игоря Виноградова (уже главреда «Континента») в 1995 году я напечатал свою первую большую повесть «Университетская история» (после прочтения в юные годы романа Сноу «Дело» механизмы университетской жизни меня сильно интересовали), а потом и ещё пару больших рассказов, а во-вторых, уже в 2012 году моя повесть «Дом на Маросейке» появилась-таки в «Новом мире». Прав был Корней Чуковский: «В России надо жить долго, тогда что-нибудь получится»!

При всём своём благополучии в 1990 году по многим причинам (в основном политическим) решил начать жизнь заново и эмигрировал в США. И действительно – начал с позиции вроде младшего научного сотрудника в Гарвардской медицинской школе (всё-таки репутация помогла попасть в приличное место), через три года был уже профессо­ром Гарварда и руководителем небольшой лаборатории. В 1998-м перешёл на должность заведующего отделом фармакологии в бостонский же

Северо-­восточный университет, где и служил сначала завотделом, а по­том директором созданного мною Центра фармацевтической биотехно­логии и наномедицины. С этого поста и ушёл в отставку в этом году. Дослужился до звания University Distinguished Professor (что по-русски звучит как заслуженный профессор университета). В 2002-м был избран в Европейскую Академию наук. Разные престижные научные премии не считал – точно не меньше десятка. А статей и обзоров успел написать порядка 750, издал 15 больших книг по специальности и получил порядка 50 патентов. Был признан самым цитируемым автором в нашей (очень большой) области с индексом Хирша 142 (кто понимает). За свою научную жизнь подготовил где-то за 150 MS, больше 50 PhD и даже двух докторов (ещё в Союзе).

И литература шла – много печатался и в России, и в русскоязычных журналах в США и Евро­пе («Новый мир», «Дружба народов», «Знамя», «Континент», «Новый Журнал», «Семь искусств», «Тайные тропы», «Новый берег», «Времена»), издал 9 книг прозы в России и в США и даже одну книжку рассказов на английском. Про публицистику и книговедческие статьи даже не говорю – где только не печатался. Кстати, член Союза писателей Москвы. С 2022-го дел с Россией не имею, хотя потерянной аудитории (как бы мала она ни была) жалко.

Писать продолжаю – мой первый как бы роман должен начать публиковаться с осени в журнале «Семь искусств». А дальше посмотрим. Какие наши годы!

Сева и провост

Цикл «Из жизни Севы»

Хотя бизнес и занимал значительную часть его времени, но в душе Севы сохранялась юношеская ещё, засевшая со времён его давней советской молодости любовь к университетской жизни и университетской науке, распространявшаяся и на тот американский университет, в котором он долго работал и где, собственно, и были сделаны им все те исследования и разработки, которые позднее легли в основу его вполне успешного бизнеса. Поэтому, когда руководство колледжа, где когда-то была его лаборатория, пригласило читать курс для студентов-старшекурсников, отказаться он не смог и согласился, чувствуя себя даже польщённым этим приглашением. И вот уже четвёртый год вторники и четверги весеннего семестра, за исключенинем, естественно, дней каникулярных, с трёх до пяти он просвещал молодёжь в хорошо ему знакомой угловой аудитории на втором этаже корпуса, где располагался его (он всё ещё считал его своим) колледж. Некоторые изменения по сравнению с тем, что ему помнилось, были замечены с самого начала: осовремененные методы преподавания выражались в огромных компьютерных экранах по трём стенам аудитории, так что демонстрируемые слайды, можно сказать, атаковали студентов со всех сторон; ну и плюс столик, за которым было положено стоять преподавателю, теперь напоминал панель управления каким-нибудь современным самолётом, столько на нём было всяких возможностей: от регуляции громкости микрофона до кнопки, позволяющей вытворять какие угодно штуки с показываемым слайдом. Впрочем, освоился Сева быстро и так же быстро сообразил, что все эти штуки (ну разве кроме компьютерных экранов по стенам) особо и не нужны, так, для демонстрации передовых подходов и возможностей, так что ими даже и не пользовался, как, скажем, в своём вполне современном автомобиле из всех многочисленных функций, в которых он так до конца и не разобрался и разбираться не хотел, признавая только самые необходимые – вроде педалей газа и тормоза.

В один прекрасный день Сева, которому надо было заскочить в библиотеку посмотреть кое-что из ещё не оцифрованных журнальных статей, неторопливо шёл от своего корпуса к корпусу библиотечному. Ему предстояло пересечь центральную площадь кампуса, ещё на подходе к которой он заметил там некий митинг или демонстрацию. Вообще-то, такое тут было привычным – кто только ни митинговал: от озабочнных глобальным потеплением до требующих снизить студентам плату за проезд в городском транспорте. Но на этот раз толпа отличалась. Во-первых, от неё шёл какой-то необычно громкий и несомненно агрессивный гул. И главное, большинство толпящихся были обмотаны кусками клетчатой ткани. Ясно – борцы за свободную Палестину и против злодея-Израиля! Только этого нам здесь не хватало!

Подошёл поближе – рассмотреть повнимательнее. Нет, конечно, Сева был очень хорошо осведомлён о происходившем во многих университетских кампусах, когда после событий 7 октября антисемиты всех мастей словно с цепи сорвались, и не раз видел телерепортажи с подобных митингов и демонстраций, но одно дело слышать-читать или даже видеть то, что выхватывает телекамера, чтобы через три минуты передать эстафету другой, которая будет показывать встречу какой-нибудь делегации в конгрессе или что-то не имеющее отношения к политике, и совершенно другое – самому очутиться в эпицентре подобного действа. Толпа буквально бесновалась, потрясая разнообразными знамёнами и вполне профессионально изготовленными плакатами.

Наряду с «благопристойными» лозунгами типа «Палестинские дети голодают» или «Остановите насилие в Палестине» в заметно большем количестве присутствовали и более агрессивные «Новая интифада», «Палестина от реки до моря» и прямо угрожающие «Смерть Израилю»! Всё это колыхалось перед глазами Севы на фоне не слишком разборчивых, но весьма напористо звучавших кричалок, которыми дирижировала стоявшая на некоем возвышении здоровенная деваха всё в той же арафатке. Такие же плакаты на палках были воткнуты в землю по всему периметру площади и, насколько Сева мог видеть, вдоль не­длинной, но широкой асфальтовой дорожки, ведущей к библиотеке. В немалом количестве этими плакатами были увешаны и выходящие на площадь стены университетских корпусов. Налицо были результаты серьёзной подготовительной работы.

Сева достал телефон записать происходящее. Сам не знал почему, но ему казалось важным запечатлеть творившееся. Поначалу он опасался, что эта затея, будучи замеченной демонстрантами, может принести неприятности – крепких молодцев среди демонстрантов тоже хватало, а горячить их дальше было уже просто некуда, почему и постарался делать это понезаметнее, прислонившись к стене и полускрывшись за колонной. Оказалось – зря! Демонстрантам хотелось и публичной славы тоже: заметив, что он фотографирует, несколько человек отделились от толпы и начали позировать, чуть не в лицо тыча ему плакатами. Особенно отличалась крупная девица в уже намозолившей ему глаза арафатке и с красным от усердных криков лицом. Покривлявшись несколько минут и гордо предоставив ему возможность запечатлеть их в памяти айфона, они влились обратно в толпу и продолжили кричать, адресуясь уже к трибуне, с которой некто мужского пола в куфие громко вещал нечто по-прежнему невнятное, но явно зажигательное. Зрелище было ещё то!

Отвлёкшись на мгновенье от видоискателя, Сева заметил ещё двоих явно не студенческого вида, тоже фотографировавших толпу. В одном узнал коллегу с соседней кафедры, чей кабинет находился в том же коридоре, что и Севин. Подошёл к ним и поздоровался. Фамилия соседа по коридору была Фридман, а у второго нос был уж точно не меньше Севиного.

– Ну вот и у нас, как везде теперь, – печально констатировал его знакомец.

– Мне, честно, плевать, как там везде, – откликнулся Сева, – пусть они у себя везде и разбираются. А мне не нравится, что именно у нас так.

– А что можно сделать? – теперь опечалился второй. – Вторая поправка и студенческая свобода. Пока хоть аудитории не громят.

– Но ведь есть же возможности! Кто-то же разрешение даёт на эти сборища и на расклейку плакатов – вот хоть с ними и поговорить для начала. В конце концов, у нас же своя полиция есть – почему к ней не обратиться?

– А что им скажешь? Пока они никому не угрожают, и никакого вандализма пока не замечено.

–А что, «Смерть Израилю» не угроза?

– Интересно, а что в других университетах в таких случаях делают?

– Вы новостей не смотрите? Везде так, и половина профессуры с этими арафатчиками тусуется. А вторая небось втихаря сочувствует!

– Ну, – усомнился Сева, – мы же, например, не с ними, и всё это нам активно не нравится.

– Да только потому, что нас лично косвенно касается, – предположил Фридман.

– Это пока косвенно, – обречённо сказал второй, – а очень скоро станет касаться самым непосредственным образом. Всё это уже было.

– Ладно вам, – остановил их ламентации Сева, – до «хрустальной ночи» пока далеко, надо думать, что делать, тем более, уверен, мы не одни тут такие озабоченные. И какие-то возможности повлиять должны быть, голову даю на отсечение!

– Что, – скептически спросил Фридман, – к президенту идти жаловаться? Я имею в виду нашего, университетского.

– Президенту не до нас – он доноров доит и правительство консультирует. А вот провост – это совсем другое дело. Он ведь главный по академической части и за всё на кампусе отвечает. С ним и надо говорить. Кто-то с ним сталкивался?

– Я пару раз пересекался, – сказал Севин сосед. – Вроде нормальный мужик. Шотландского происхождения, если судить по фамилии.

Сева, который как-то наблюдал провоста на большом факультетском собрании, где тот был почётным гостем, ничего, кроме того, что провост был высок и сед, добавить не мог. Третий участник разговора видел провоста несколько раз на кампусе, и всё.

– Да какая разница, – сказал Сева по своей уже не университетской, а деловой привычке сразу брать быка за рога, – звоним секретарю и записываемся на срочный приём по делу, важному для университета и не терпящему отлагательства. И всё. Трём серьёзным профессорам не откажут.

Оба Севиных собеседника, похоже, засомневались – кто, дескать, мы в университетской иерархии и кто провост! Сева взял инициативу на себя:

– Хорошо, попробую добиться встречи. Дайте ваши электронные адреса, сообщу, о чём удастся договориться. На всякий случай, вы оба на кампусе до конца недели? Если он согласится нас принять и время назначит, заминок не будет?

Оба заверили, что, дескать, по первому зову, ну и так далее... Севе это напомнило слово Паниковского, но другого материала под рукой не было. Разошлись. Про библиотеку Сева забыл и вернулся в кабинет звонить в приёмную провоста.

Против всех ожиданий добиться свидания с ним оказалось не слишком сложно. Правда, Сева сильно подозревал, что не последнюю роль сыграло и его имя – всё-таки и учёным он был достаточно известным, и за время работы в университете грантовых денег привлёк немало, и уже в качестве бизнесмена пару раз делал достаточно серьёзные пожертвования, так что в списке тех, к чьим звонкам надо отнестись со вниманием, он наверняка был. После недолгих переговоров с провостовым помощником, к которому Севу перенаправила взявшая трубку секретарша, сошлись на том, что провост будет их ожидать на следующий день ровно в три часа пополудни. Обрадованный успехом первого шага Сева стал названивать предполагаемым спутникам. Оба разговора протекали почти идентично: сначала каждый пытался доказать, что завтра в три часа для него никак невозможно, потом, в ответ на Севино напоминание об их обещании быть готовыми в любое время, с трудом соглашался перенести явно выдуманный разговор с кем-то на другое время и под конец, уже договорившись о встрече около офиса провоста без пяти три, предлагал именно Севе взять на себя ведущую роль и объяснить провосту (только в мягкой форме! Б-га ради, в мягкой форме!) суть их претензий. Надо сказать, эта боязливость (или осторожность?) американских коллег в самых разных ситуациях удивляла Севу уже давно. Они часто старались уходить от острых вопросов и поменьше, так сказать, возникать, даже если повод для такого возникания казался очевидным, хотя были готовы и к решительным действиям, если число готовых в этих самых действиях участвовать достигало некой критической массы и само участие переставало быть актом личного поведения, но становилось частью поведения группового. И Сева полагал, что именно «эффект группы» и являлся доминантой замеченной им осторожности. Но, как бы то ни было, согласие было достигнуто, и какая-никакая группа у них образовалась, так что провост должен был увидеть, что ему будут высказаны некоторые соображения или даже претензии не индивидуального характера, от чего можно отмахнуться – мало ли всяких с бредовыми идеями, – а именно что группового, к чему стоит отнестись со всей положенной серьёзностью. Таков был генеральный замысел.

Ровно в три все трое были допущены в кабинет провоста, и высокий седой (как и помнилось Севе) джентльмен, пожав всем троим руки и любезным жестом направив их к стоявшим вдоль стола для заседаний креслам, дождался, пока они рассядутся, и поинтересовался, чем, так сказать, обязан этому визиту.

Сева, как и ожидалось, открыл дискуссию.

– Послушайте, Бен (провоста звали Бен МакБрайд), – начал Сева, – мы хотим показать вам несколько фотографий и видео, сделанных вчера на митинге или демонстрации, имевшей место на центральной площади кампуса, высказать наши сомнения по поводу уместности таких демонстраций и, естественно, узнать мнение администрации и ваше личное по этому поводу.

С этими словами он положил перед провостом три айфона – свой и своих спутников – на экраны двух из которых были выведены наиболее выразительные фото, в частности той самой девицы с плакатом «Смерть Израилю» на палке, а на третьем шло маленькое видео с орущей толпой и теми же лозунгами над головами. Провост пару минут поизучал представленные ему видеоматериалы и поинтересовался:

– Ну, и что бы вы в этой связи хотели от администрации? Об этом мероприятии мы были заблаговременно извещены, университетская полиция присутствовала, время и длительность проведения соответствовали заявленному, актов вандализма не было.

Сева понял, что, следуя линии «только никого не обидеть», они через пару минут проследуют в приёмную и далее на площадь.

– Бен, я не понимаю, вы что, сами не видите или притворяетесь? – Сева ощутил: его спутники вздрогнули. – Перед вами очевидная антисемитская выходка, по поводу возможностей прекращения подобных в будущем мы пришли посоветоваться, а вы нам про соответствие заявленному времени и непобитые (ещё) окна. Если вы пытаетесь подать этот шабаш как легальное мероприятие, то мы требуем от администрации, чтобы антисемитские выступления на кампусе были запрещены, иначе скоро еврейские студенты и профессора не будут чувствовать себя в безопасности. Я уверен, что Вы должны быть в курсе инцидентов в других местах и наверняка не хотите, чтобы подобное случилось и у нас. А сдержанное отношение и тем более поощрение подобных мероприятий неминуемо приведёт к актам насилия. С историей вы не хуже меня знакомы.

– Не горячитесь, Сева, – спокойно ответил провост. – Я понимаю ваше возмущение. Но попробуйте посмотреть шире. Не кажется ли вам, что в значительной мере ваше и ваших коллег неприятие подобных демонстраций связано с этническими соображениями...

– Конечно, – перебил Сева, – было бы весомее, если бы тут сидели три англосакса, а не три еврея!

– ...и вы воспринимаете всё на личном уровне, – продолжал провост, как бы даже и не заметив Севиной реплики, – и считаете, что по крайней мере часть представленных лозунгов направлена против каждого еврея. Но это совсем не так! Подавляющее большинство направлено на ту часть политики Израиля, с которой многие не согласны не только у нас на кампусе, но и во всём мире. И, например, что касается призыва «смерть Израилю», так тут любому непредубеждённому человеку понятно, что речь идет об Израиле как о государстве – призыв пусть и несомненно глупый, но никак не призывающий к убийству конкретных людей. Разве что к расселению, подобно тому, как некоторые поддерживающие Израиль говорят о необходимости расселения арабов из Газы по другим мусульманским странам. Никто же не заявляет, что это призыв к убийству всех жителей Газы, но Газа-то при этом исчезнет как государственное, ну ладно, квазигосударственное образование.

Тут Сева со товарищи немного обалдели, настолько очевидно провост натягивал сову на глобус. Сева решил зайти с другой стороны:

– А то, что именно лозунг про Палестину от реки до моря наш конгресс признал антисемитским, для вас тоже не аргумент?

Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку