Тёмная комната

Смотреть, как растёт мох

Генри Торо, уходя в затвор на берегу Уолденского пруда, следовал тысячелетней традиции уединения и размышления, пусть в его случае и не осенённой никакими религиозными практиками, если не считать сельскохозяйственных ритуалов. Творчество соединяет в себе эти три постулата: оно происходит в одиночестве, оно происходит после и во время раздумий, оно происходит регулярно.

Тот, кто когда-нибудь хоть что-то писал, знает о невероятном чувстве всемогущества, появляющемся у каждого писателя. Точно так же, как владелец клочка земли, сажающий свои огурцы и петрушку, писатель наедине с условной «чистой бумагой» становится демиургом. Семена при этом у него появляются из магазина, существующего в голове каждого из нас, однако регулярно навещаемого только писателями.

Набоков в «Даре», который весь – поход в тот же «магазин», вспоминает табачника русской литературы:

«Тех русского окончания папирос, которые он предпочти­тельно курил, тут не держали, и он бы ушёл без всего, не окажись у табачника крапчатого жилета с перламутровыми пуговицами и лысины тыквенного оттенка. Да, всю жизнь я буду кое-что добирать натурой в тайное возмещение по­стоянных переплат за товар, навязываемый мне».

В качестве «подарка писателю» некоторые сайты рекламируют футболки и сумки с сакраментальной надписью «Careful or you’ll end up in my novel». («Осторожно, а то вы окажетесь в моём романе».) На самом деле осторожничать нет смысла, потому что мы все там будем.

Писатель, как Ной, не занимается сортировкой на нужное и ненуж­ное. В «магазине» понадобятся все – семья, друзья, знакомые, коллеги, пьяный босой мужик в грязных штанах, стреляющий сигареты на трамвайной остановке, тётка в синтетическом парике с кошёлками, ворчащая собачка, шипящий кот, все травы, цветы, кусты и деревья, все птицы, жуки, пауки и бабочки, все рыбы и змеи, все города и страны.

Всё вышеперечисленное раскидано по полкам «магазина» в страшном беспорядке, кое-что вообще заперли от греха подальше в кладовку, но всякий раз, когда писателю нужен жук, алкоголик или тётка, он знает, в каком месте их искать.

Тогда остаётся только взять семена, кинуть их в землю, сесть напротив и смотреть, как растёт мох, потому что писательство – оно не о немедлен­ном результате, а, пользуясь словами Торо, о том, чтобы «оказаться на черте, где встречаются две вечности: прошедшее и будущее – а это ведь и есть настоящее, – и этой черты придерживаться».

От редактора

Нелли Шульман родилась в Петербурге.

Автор нескольких повестей и сборников рассказов, пишет по-русски и по-английски. Тексты отмечены Премией имени Андрея Платонова за эссе (журнал «Новый мир», 2019), Премией Бетховена за музыкальное эссе (Berlin-Berega, 2021), премией за лучший короткий рассказ (Berlin-Berega, 2023), премией «Антоновка 40+» в номинации «проза» (2026).

Член Британского союза писателей и редакционных команд журна­лов «Uncharted» и «Mud Season Review». Участник литературных резиденций в Финляндии, Шотландии, Исландии, Швейцарии и США.

В «Тайных тропах» опубликованы: № 2 (6) за 2024 год – новелла «Сын Давидов», в № 3 (7) – рассказ «Плохие земли», № 4 (8) – рассказ «Улица Пушкина», в № 2 (10) за 2025 год – рассказ «Ангел», в № 4 (12) – трагикомедия «Блаженные кролики Флорентина», № 1 (13) за 2026 год – рассказ «Илюша».

Тёмная комната

Отпевание передавали по Зуму, и Матвееву пришлось подняться в три ночи. Он сидел, вытянув босые ноги в пижамных брюках, слушая тишину за окном. Экран Матвеев отключил, а слабый звук то и дело пропадал, и в конце концов Матвеев избавился и от него.

Матвеев не чувствовал себя виноватым за чёрный квадрат вместо лица, хотя обычно на лекциях он просил студентов включить камеры. Окно тоже оставалось тёмным, потому что весна, как говорила покойная бабушка Матвеева, едва замочила подол и дни ещё не повернули на тепло.

Деревянный дом, куда университет поселил Матвеева, стоял в четверти часа от водопадов, на которые здесь рассыпалась местная река, прорвавшаяся сквозь гранитные скалы, где четыреста лет назад обосновались рыбаки, потом сменившиеся ткачами и лесопильщиками.

Фабрики давно закрыли, и сонный городок крутился вокруг университета. Два раза в день по железнодорожному мосту проползал поезд с юга, разворачивавшийся на местной станции и на юг же возвращавшийся. Иногда Матвееву казалось, что он и правда на краю обитаемого мира.

Отпевали его коллегу и друга в той церкви, куда Матвеев и сам заглядывал в прошлой жизни, и его взгляд, спрятанный чёрным экраном, выхватывал из толпы лица знакомых. Друг умер в сорок два, ровесником Матвеева, от сердечного приступа.

В первый день после известия, огорошившего его на рассвете, Матвеев ловил себя на том, что то и дело касается левой стороны груди – и на семинаре со студентами третьего курса, где они старались говорить только по-русски, и на занятиях с первокурсниками, сражавшимися с падежами, и на консультации с аспиранткой, милой девушкой, писавшей об американских путешественниках в царской России, и в библиотеке, где Матвеев занимался собственным путешественником, русским авантюристом и полиглотом, попавшим в революционный Бостон.

Матвеев не жаловался на сердце, но пока священник махал кадилом над закрытым гробом друга, у него что-то щемило внутри. Не выдержав, он вышел на влажную от ночной росы террасу, за которой лежал лес, откуда на участок Матвеева приходили робкие олени. Осенью, едва приехав сюда, он увидел, тоже покуривая на рассвете, пронёсшуюся сквозь медные кусты рыжую лису.

Рядом с террасой рос подорожник, добравшийся сюда через океан четыреста лет назад. Над головой Матвеева гасли последние звёзды, а на востоке разгоралась заря. Сейчас гроб должны были выносить из церкви и ставить в автобус. Матвеев, несколько лет назад похоронивший родителей, помнил бюрократическую сторону смерти. Вытащив телефон, он открыл страницу друга. Последней стояла запись о поисках подержанного велосипеда для его старшей дочки, уже подростка. Посмотрев на свой прислонённый к перилам велосипед, на котором он ездил в университет, Матвеев заплакал, шмыгая носом.

Он не плакал с прошлой осени, когда, оказавшись здесь после долгих перелётов и пересадок, ошарашенный и сонный, он зашёл в пустынные комнаты домика, где, как ему объяснили, селили приглашённых на семестр или на целый учебный год преподавателей. Матвеев вытянул этот счастливый билет, год спокойствия, необременительных лекций и тихой работы над монографией о том самом русском путешественнике, никому сейчас, кроме самого Матвеева, не нужном.

Матвеев всё равно упорно читал документы XVIII века, представляя беднягу Василия Петровича, заброшенного в Америку во время войны за независимость, бредущего по заснеженной равнине неподалёку от Бостона, рискуя быть принятым за шпиона всеми, кому он попадался по дороге.

Самого Матвеева в бостонском аэропорту ни о чём не спрашивали, хотя он подготовил аккуратную папку с документами. В прошлой жизни, в альма-матер, чьих стен он не покидал четверть века, сначала студентом, потом аспирантом, а потом доцентом, коллеги всегда хвалили его тщательно продуманные лекции.

Матвеев ожидал допроса, но скучающий офицер только мазнул глазами по его профессорской, как сказали ему в американском посольстве, визе. У него даже не спросили, сколько он собирается здесь оставаться.

– Учебный год, – Матвеев посчитал на пальцах, – апрель, май, июнь – и всё.

В конце июля его виза заканчивалась, и он не знал, что случится дальше.

– Случится кофе, – сердито сказал Матвеев, потушив сигарету, – работа случится. Об остальном подумаю потом.

Он ещё посидел, вглядываясь в нежную зелень весеннего леса. Совсем рассвело, и Матвеев разглядел за кустами проблеск рыжего. Из школьной биологии он помнил, что у лис сейчас должны появляться детёныши.

– Это отец, – Матвеев поднялся, – он носит пропитание матери и лисятам.

Лис отчего-то показался ему добрым знаком. Издалека, от перекрёстка с единственным на эти несколько отдалённых улиц магазином, загудели машины, и Матвеев вернулся в комнату, где трансляция закончилась и на экране ноутбука темнел чёрный квадрат.

Живя в предыдущей, шумной и грязной, но со знакомым языком стране, Матвеев ловил себя на чувстве, раньше известном ему только из книг. Тоска по родине казалась ему вымышленной вещью, больше подходящей для названия сентиментальной мелодии, однако просыпаясь ночами в очередной квартирке, по которым Матвеев кочевал, присматривая за псами и котами, экономя деньги, он глядел в сумеречное пространство комнаты, слушая своё прерывистое дыхание. Путь домой казался ему невозможным, но иногда Матвеев с каким-то отчаяньем думал о дешёвом билете на автобус, который привёз бы его обратно на север.

Заметив его беспокойство, пёс или кот подходили к кровати, тыкаясь головой в его руку, и Матвеев, встряхиваясь, говорил:

– Ничего, старина, это пройдёт.

Теперь он оказался ещё дальше от покинутой им страны, в городке с растрескавшимся асфальтом окраинных улиц, с сосновыми лесами и шумом океана за спиной, который уже не будил Матвеева по ночам. Обычно он ездил в университет на велосипеде, но из-за сегодняшнего ночного бдения голова немного кружилась, а сердце сбивчиво стучало, и Матвеев решил пойти пешком.

Он жил на улице с самым американским из всех возможных названий, осенённой, согласно своему имени, высокими вязами. Путь от выкрашенного в белый цвет крыльца его лазоревого домика до фальшивой готики университетских зданий в центре городка занимал сорок минут. Любимым местом Матвеева по дороге был выкрашенный в изумрудный цвет ржавеющий мост тридцатых годов прошлого века, перекинутый над бурлящей рекой, в этом месте рассыпающейся на водопады. Сюда долетали океанские чайки, и Матвеев всегда останавливался на мосту, ловя их дальние голоса.

Магазин, который в его детстве называли бы районным, тоже стоял рядом с мостом, и, проходя мимо, Матвеев по привычке замедлил шаг. Хозяин магазина, по счастливой случайности, обзавёлся единственной на весь город витриной, в которой Матвееву нравилось отражаться. Обычно он не любил свой высокий рост, длинные руки и сгорбленные от кабинетной работы плечи, но это стекло почему-то решило ему польстить.

Рассматривая себя, Матвеев перевёл глаза на деревянный щит, где, по провинциальной привычке, вывешивали афиши и объявления. Свой велосипед он купил, тоже сорвав бумажку с телефоном с такого же щита, только в университете.

В эту субботу ярмарка в городском парке.

Фермеры, ремесленники, аттракционы.

Рынок подержанных вещей

и ежегодная встреча любителей аналоговой фотографии.

Сделайте свои первые снимки и навестите тёмную комнату!

Городской парк зеленел свежей листвой выше по течению реки, там, где раскачивался цепной пешеходный мост. Достав из сумки на плече ежедневник, Матвеев записал на субботе: «Ярмарка».

Весь день, перемещаясь по университету, кружа между башнями, двигаясь по арочным коридорам, выходя на просторные лужайки, где уже белели первоцветы, сидя в излюбленном библиотечном углу, Матвеев думал о своём деде, заведующем фотоателье. Дед умер, не дожив до семидесяти, когда Матвеев учился в младших классах, однако сейчас, в начале пятого десятка, профессор ловил себя на семейном сходстве. Он даже полысел так же, как дед – рано и начиная с висков.

Ателье было районным заведением, где снимаются на паспорт и куда приводят празднично одетых детей. Первый Матвеев появился в нём ещё в позапрошлом веке. Выдержав три революции, войну и блокаду, ателье закрылось со смертью деда, словно обессилев и опустев, уступив место миру, где фотография уже не была чем-то вроде магии.

Ребёнком Матвеев именно так думал о старомодном трёхногом аппарате, которым орудовал дед, о тусклом свете красной лампочки из-за портьеры, о таинственных растворах, сквозь которые проступали очертания человеческих лиц. Фотографии, развешанные на бечёвках, удерживаемые бельевыми прищепками, походили на манускрипты алхимика, а острый, химический запах тёмной комнаты, казалось, сопровождал деда, и когда он выходил из ателье.

Подростком Матвеев нашёл в домашнем архиве журналы с другими фотографиями деда, с чёткостью архитектурных линий и зыбким занавесом дождя, с чёрно-­белой зимой и серыми тонами ранней весны, среди которой он и стоял сейчас, закончив работу в библиотеке и раздумывая, не заглянуть ли ему в одно из немногих городских кафе или пойти домой, где Матвеев потихоньку возился на участке, собирая выступившие из-под растаявшего снега палые листья, уже поддававшиеся напору свежей травы.

– Долой капитализм! – услышал он с окружённой гранитными скамьями площади у библиотеки, где каждую неделю кто-то митинговал и собирал подписи под петициями. Заметив красные флаги и лозунг «Революционные коммунисты Америки», Матвеев обошёл толпу по дуге.

Солнце клонилось к западу, заливая медным светом верхушки деревьев и остроконечные шпили университета, единственные в этом плоском городке. Какая-то женщина, стоя на скамье, нацелила на толпу камеру, и ветер взметнул её черные волосы. К Матвееву двинулись двое юнцов с явным намерением получить пожертвование или подпись, и он поспешно свернул за угол.

Вечером он долго сидел на крыльце, окунувшись в нежное сияние заката, ожидая проблеска рыжей шерсти среди деревьев. Когда лис отправился на ночную охоту, умиротворённый Матвеев вернулся в тёмную комнату, к белёсому свету компьютерного экрана. Он долго слагал буквы в слова, бормоча каждое, перекатывая на языке звуки родной речи.

Обычно обеденный перерыв Матвеев проводил с книгой и кофе, устраиваясь на одной из лавочек, во множестве разбросанных вокруг зеленеющего даже зимой газона, но сегодня накрапывал мелкий дождь, и Матвеев укрылся от него в низком здании факультета искусств, где всегда было очень светло из-за стеклянной крыши, а вокруг спиральной лестницы в центре здания выставляли то странные суставчатые скульптуры, сваренные из стали, то не менее странные крутящиеся деревянные конструкции.

На этот раз пространство заняли чёрно-белыми фотографиями, на которых Матвеев узнал город, в котором он ещё никогда не бывал, прилетев прямо в Бостон. Всем известный силуэт проступал на снимках словно вторым планом, паря над головой старика, толкающего магазинную тележку, отражаясь в витрине прачечной, где женщина в инвалидной коляске с неопрятной болонкой на руках разгадывала кроссворд.

Бродя между щитами, Матвеев стал доверять глазу фотографа, а в конце на­ткнулся на пришпиленное к стене объявление. Имя оказалось русским, но Матвеев знал, что в Америке его тоже любят. Фамилия фотографа напомнила Матвееву о гравюрах в старинном томе рассказов о великих географических открытиях. Ребёнком, болея, он раскрашивал портреты конкистадоров цветными карандашами.

Из объявления выходило, что фотограф, у которой оказалось несколько премий и собственное профессорство, прочтёт у них несколько лекций.

«И примет участие в ярмарке, – Матвеев нашёл номер аудитории, где сейчас шла лекция. – Она снимает только на аналоговую плёнку и сама обрабатывает фотографии».

Ему захотелось посмотреть на фотографа, не дожидаясь ярмарки, на которой Матвеев хотел, сам не зная зачем, купить аналоговую камеру, которая, как подозревал профессор, обошлась бы ему даже дешевле велосипеда. Матвеев не брал в руки камеру со времён школы, с тех пор как умер его дед.

Двери в здешних аудиториях были стеклянными, и Матвееву показалось неудобным вставать прямо напротив. Спрятавшись за стеной из матовых блоков, он украдкой взглянул внутрь. Давешняя женщина, фотографировавшая коммунистическую демонстрацию, расхаживала вдоль подиума. Аудиторию освещал яркий луч проектора. Она двинулась к двери, и Матвеев, подхватив кофе с книжкой, сбежал по спиральной лестнице в вестибюль, где гомонили попавшие под дождь, отряхивающие куртки и зонты первокурсники.

В оставшиеся дни недели Матвеев избегал факультета искусств, а в субботу, отмахав пешком полчаса до городского парка, первым делом наткнулся на выплеснувшиеся на соседние улицы вагончики с мусорной, как её называла бабушка Матвеева, едой. На него повеяло детским запахом жаренных в масле пирожков, варёных сосисок с жёлтой завитушкой горчицы на пластиковой тарелке, сладким ароматом накрученной на палку розовой сахарной ваты. В толпе бродили родители с колясками и тряпочными конструкциями, из которых торчали головы и ножки младенцев. Дети капали на тротуар мороженым, гомонили в очереди к мужику в бейсболке, орудовавшему тележкой, где внутри пластикового куба подскакивала, взрывалась воздушная кукуруза.

Матвееву захотелось, как в детстве, купить наполненный опилками, обтянутый разноцветной фольгой шарик на тонкой резинке, который так славно скакал, отталкиваясь от ладони. Он услышал фырчание автомата с газировкой и воркотню бабушки, которая, не доверяя общественным стаканам, всегда клала в дерматиновую сумку свой.

Подростком Матвеев сам стоял в очереди на небогатые аттракционы того времени и стрелял в тире, уставленном уродливыми плюшевыми игрушками. Здесь, на входе в парк, нашёлся такой же, и так же крутились качели на цепочке, раскачивались наполненные детьми лодки, а с деревянной эстрады нёсся безголосый рок. Только музыка из громкоговорителей оказалась другой, но Матвеев приноровился к здешним скрипкам и похожему на песни его детства аккордеону.

В фермерских рядах он наткнулся на пережившие зиму, переложенные соломой яблоки в деревянных ящиках, на тыквы прошлой осени, на вагончик с устрицами во льду, которых Матвеев, по заветам родной поэзии, немного боялся, и на тётушку, заправляющую корзинами с выпечкой. Купив у неё буханку почти русского хлеба на закваске, Матвеев отыскал вагончик с сыром. Рядом бородатые парни разливали пиво ручной работы. Найдя свободную скамейку в глубине парка, Матвеев устроил себе настоящий пикник.

Ветер трепал растянутый между соснами транспарант с немного кривой надписью «Ежегодная встреча любителей аналоговой фотографии». Уложив в тряпичную авоську с эмблемой колледжа недоеденные хлеб и сыр, Матвеев направился к раскладным столам и открытым багажникам машин, среди которых бродили и совсем древние старики, и татуированные ребята с девчонками, от которых Матвеев никогда бы не ожидал увлечения чем-то старомодным.

Камеру он нашёл сразу, и профессору показалось, что это тот самый фотоаппарат, который он держал в руках подростком, тридцать лет назад. Взглянув на его уверенные движения, продавец не стал ничего объяснять. В благодарность за его молчание Матвеев купил у него и чёрно-белую плёнку, и старый футляр, напомнивший ему о том, которым пользовался дед. Всё вместе сложилось в сумму, не показавшуюся Матвееву очень уж большой.

Неподалёку стоял фургончик с пристроенной палаткой, за которой мерно гудел генератор. «Тёмная комната», – прочёл Матвеев объявление. «Проявите свои снимки прямо сейчас». Повесив камеру на плечо, профессор решительно направился туда.

В матвеевском детстве такой красноватый, магический свет переливался под дверью тесной кладовки, где дед проявлял снимки. Кое-какие профессор нашёл, разбирая после смерти родителей квартиру, где он вырос и где сейчас жили исправно платящие, но чужие люди. Фотографии деда лежали в чемодане, запертом в шкафу за тысячи километров отсюда, но Матвееву захотелось увидеть хоть одну из них на голых стенах своего нынешнего пристанища.

Ступив в прохладную полутьму, он заметил в проёме чёрных занавесей движение. Давешний фотограф наклонялась и вскидывала руки, и Матвеев понял, что она развешивает проявленные фотографии. Её тёмные волосы метались по спине, напоминая ведьмовской танец. Озираясь вокруг, Матвеев едва не наступил на подушку на полу, откуда донеслось недовольное ворчание. Собачка оскалила зубы, и Матвеев улыбнулся.

– Извини. Ты, кажется, тоже помесь дворняжки и таксы.

Фотограф всё занималась своим делом, и он опустил футляр на раскладной стол, рядом с перевёрнутой вверх переплётом книжкой с мягкой обложкой. Матвеев узнал издание, по которому он преподавал в колледже, и ему не надо было искать тот самый рассказ. Он помнил эти слова наизусть с той поры, когда учитель читал их в классе, и Матвеев, тогда подросток, бросил разрисовывать поля тетради и, не отрываясь, слушал до самого конца.

– Тогда я и решил стать учителем словесности, – сказал он недоверчиво щурящейся собаке. – Это о тебе. «Увидев его, она всякий раз склоняла голову набок, скалила зубы и начинала: «ррр… нга-нга-нга-нга… ррр…»

Фотограф повернулась к занавесям, и Матвеев по своей привычке загадал желание.

– Она не кусается, – сказала женщина, выходя наружу.

Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку