Моя заграница

Тележурналист, директор школы журналистики в университете Реджайны, ведущий собственного литературного youtube-канала.

Родился в Волгограде (1964). Окончил Волгоградский университет. Перепробовав несколько работ, вышел на главную. Работал журналистом на Волгоградском ТВ (1993–1999). В начале 2000-х преподавал в Государственном университете гуманитарных наук (ГУГН) и МГИМО. В 2006 году получил PhD в университете Орегона (США). С тех пор преподаю журналистику в университете Реджайны.

Хобби и страсть – литература. Не пишу сам, потому что не успеваю прочитать написанное другими. Вернее, не писал, вот мой второй опыт. Первый был в № 3 (11) за 2025 год – «Боль и счастье любви».

Сегодня речь о жизни вдали от мест, где родился.

Года за два до отъезда из России шли с приятелем по улице Коммунистической, на которой мы оба жили. Приятель был уже начальником, а после моего отъезда стал начальником ещё бóльшим (а потом его выкинули из системы как отработанный материал). Он только приехал из Парижа и делился впечатлениями:

– Столько разговоров о Париже. Одно могу сказать: после Парижа Волгоград – это город!

Заметьте, это было задолго до того, как во Францию хлынули толпы с Ближнего Востока и Африки, но уже тогда экс-Сталинград был человеку ближе-лучше. Я к тому времени как журналист тоже поездил, и не только по области, но и по многим городам России. Мне было очевидно, что принципиально мало что там меняться будет, что будущее будет таким, каким позволят сверху. Я уехал и сейчас могу говорить о том, с чем столкнулся, что увидел там, где моему давнему приятелю не понравилось. За четверть века за границей повидал всякое. О том, что в памяти засело, сейчас расскажу.

.

Моя заграница

Берлинская стена

Я попал в Берлин в апреле 1990 года, через пять месяцев после падения стены. Стена то есть была на месте, выглядела обшарпанно, об эстетике речь могла идти только в разрезе полного отсутствия оной. Приехал я с группой передовиков-­сталеваров, отличниц советской торговли и тройкой партфункционеров. Да, ещё в группе были корреспондент заводской многотиражки и инженер, которого желание увидеть Запад собственными глазами бросило в объятия сотрудницы «Спутника», которая была старше на восемь лет, но отблагодарившая его турпутёвкой.

Сначала нас завезли на горный курорт СЕПГ. Уютный, чистый немецкий городок, достаточно приличные гостиница и уровень обслуживания. Отдых наш начался с набега на единственный в городке универмаг: «Галя, подкати сюда, посмотри, какое бельё прикольное!» – «Лёня, Лёня, чо телишься? Тут шнапс дешёвый!»

Народ осваивался, но язык… языка не знали ни те, кто проходил его в школе, ни те, кто должен был учить его в институте. Потому везде ходили кучно, и безуспешны были попытки задушевно пообщаться с немцами – рассказать им, что мы их победили.

К третьему вечеру неумение немцев признать наше величие, превосходство стало раздражать земляков, пошли разговоры насчёт того, что «мало им деды накостыляли». Застольничая в нашей комнате, корреспондент многотиражки, инженер и я исчерпали и мою тему про Мандельштама с Цветаевой, и их – про

«живут же люди!». Многотиражник напился быстро, по рабоче-крестьянски. Застолье начал в костюме-тройке, в нём же в 9 вечера и отвалился.

И тут в дверь постучали. Мы открыли, к нам решительно вошли две отличницы советской торговли. Одна не столько симпатичная, сколько решительная, шваркнула на стол бутылку шнапса, заявив: «Мальчики, давайте знакомиться поближе!» Опыт подсказывал, что близкое знакомство может сулить и приятные моменты, но что-то в отличницах совторговли было такое... Я, испытывавший неловкость при отказе женщинам, стал продумывать деликатную форму отказа, но инженер всё упростил: «Нет, девочки. Сегодня вам придётся отдохнуть с кем-то другим». «Девочки» обиделись и ушли с бутылкой шнапса. Позже мы видели их в баре, где они выплясывали с тремя функционерами так, как только могли плясать некоторые советские женщины – не столько умением, сколько чувством.

На следующий день я уехал в Берлин. У меня было приглашение от друзей из Западного Берлина, у которых я мог остановиться. В очереди у чек-пойнт Чарли, КПП для перехода из одного Берлина в другой, передо мной находилась группа румынских цыган, меня приняли за одного из них и завернули вместе с табором. Пришлось топать до следующего КПП. Там я оказался вслед за группой турок, был принят за одного из них и прошёл без помех. Пролетели незаметно десять дней, я вернулся в Восточный Берлин и присоединился к своей группе.

В основе своей она выглядела утомлённой и одичавшей. Многотиражник и инженер подлетели ко мне, требуя немедленного отчёта. Шнапс был почат на вокзале, когда до отхода поезда оставалось три часа. Я стал живописать богатство красок Кудама и переливчатый свет Кайзерштрассе, живость Унтер-ден-Линден и текстуру Рейхстага. Не последнее место заняло и повествование о барах и клубах ночного Берлина. Инженер мог вымолвить только: «Как много бы я отдал, чтобы побыть там один день!» Многотиражник ничего не мог выговорить, но было ясно, что предстоящей ночью он будет спать на верхней полке в костюме-тройке.

Немного поодаль, чуждые немцам, чуждые нам, сидели сталевары, отличницы торговли и функционеры. Пакеты и сумки с накупленным добром не добавляли заметного энтузиазма в их лица. В них отражались усталость и недовольство. Разочарование, дискомфорт. Две недели провели они в стране, молча их отторгавшей. К ним – «посланцам великой страны» – отнеслись как к ущербным. Киплинговское «Запад есть Запад, Восток есть Восток» немо вопияло. А вы ещё спрашиваете, откуда возникла мысль об особом – «третьем» – русском пути?

Норвежское время

Когда-то давно я убедился, что в Норвегии относительность времени абсолютна.

Я жил в Холменколлене и решил до электрички дойти по новому маршруту. Первый же встречный, у которого я по-английски спросил, сколько времени идти до станции, ответил, что минут 10–15. Я даже пожалел, что так недолго наслаждаться красотами пейзажа. Но оказалось, что времени у меня будет предостаточно.

По истечении обещанных 15 минут я решил уточнить у шедшей навстречу женщины. Она задумалась, но в итоге повторила ответ предшественника: «Минут 10–15».

Попетляв по холмам ещё минут 15, я вновь обратился к местным за помощью. С подбадривающей улыбкой меня обнадёжили: «Минут 10, не больше».

Зато ответ, полученный после следующих 15 минут, обещал всего «минут пять».

На станционную лавку я плюхнулся через час.

Просто улитки

Томный Тонсберг встретил красивым пейзажем, который мы не заслуживали. Норвежский месяц подходил к концу, спиртное и деньги давно вышли. Мой спутник, отпрыск древнего дворянского рода с очень звучной фамилией, которую я произносил, чтобы воочию увидеть контраст между фамилией и человеком, на неё откликавшимся, сказал, что нет худа без добра. Скоро домой, и неделя в оте­ле с оплаченным питанием поможет сфокусироваться на чём-то главном.

Четыре дня из семи прошли под кимвальный звон Конгресса политических сил разной ориентации, но объединённых любовью к Тонсбергу. А три последних превратились в тест на выносливость по части гурманства. Всю неделю нас кормили блюдами, в которых преобладали бесчисленные продукты моря неведомых нам названий. Даже почти все виды рыбы оказались неизвестными нам, и они почему-то были разных цветов.

К последнему дню мы смотреть не могли на это изобилие и решили ограничиться бананами. К вечеру дворянский потомок предложил всё-таки пойти в ресторан, «чтобы было о чём вспомнить», случись натолкнуться, листая старый календарь, на дату 24 июля 1993 года. Я сдался, но поставил условием заказать что-то очень простое. Сам сделал заказ: «Что-нибудь очень простое, – трижды повторил я. – И если рыба, то просто белая».

Через полчаса перед нами стояли две тарелки всего с двумя ингредиентами: рыба, совершенно белая, и рядом крутая горка улиток. На мой ошеломлённый взгляд официант ответил: «Проще у нас нет».

Тогда-то я и дал себе обещание никогда не прикасаться к улиткам. Много обещаний нарушил я за жизнь, но к улиткам более не притронулся.

«Ху керз»

В 1993 году я поехал в США с большой делегацией, разнообразной и по роду занятий, и по возрасту, и по уровню английского языка. Был в ней один, тогда казавшийся мне немолодым (теперь знаю, что неправ был) человеком, который говорил по-английски довольно медленно и с совершенно русским произношением, даже южнорусским, говоря «гх» вместо «г». Зато ещё один, молодой, старался говорить бегло и, по возможности, с минимальным акцентом. Он постоянно вне семинаров и встреч практиковал произношение, повторяя в наушниках за дикторами различные упражнения. Нам всем казалось, что его акцент почти неразличим. Он это сознавал и даже как-то старался показать превосходство всем, особенно немолодому.

На очередном обсуждении с группой американцев каждый из нас что-то говорил, и когда немолодой стал рубить медленно слова, звуча совершенно по-русски, то американцы вслушивались, но кивали головами и, кажется, понимали. Вслед за ним залился соловьём молодой, бегло шпаря и показывая всем видом, что он находится со стороны россиян, а не со стороны американцев лишь по недоразумению. Вдруг один из американцев в паузе попросил повторить последнее предложение. Молодой вспыхнул и несколько растерялся. В это время немолодой, также с сильнейшим акцентом и гхэкая, пояснил, что было сказано, и все американцы закивали, дескать, поняли. Молодой явно был задет и заговорил ещё быстрее, играя голосом, но сказалось волнение, он сбился, возникла пауза. Все американцы повернулись к немолодому. И тот, смакуя момент триумфа, начал: «Хи синкс зэт...». Молодой сидел красный и обиженный. А оппонент его очень тихо добавил, хотя я услышал: «Бат ху керз ват хи синкс» («Но кого волнует, что он думает»).

Good question!

В тот мой первый приезд в США в 1993 году в составе разношёрстной группы с преобладанием людей, связанных с бизнесом, политикой и журналистикой, приходилось многажды сидеть на всяких семинарах, на которых выступали политики, бизнесмены и журналисты – но американские. Голова шла кругом, до честно заработанного ужина и «по сто-пиисят» в уютном уголке «Вашингтон Ди Си» было как до луны.

Чтобы как-то развеяться, я стал активно задавать докладчикам вопросы. Они всякий раз оживлённо реагировали: «Good question!» или «Very good question!» На второй день другой участник группы тоже стал активно задавать вопросы. Вопросы, скажем так, слабенькие. Но и на них следовало: «Very good question!» А когда он совсем нёс чушь, то звучало: «Good question!»

На третий день я с вопросами особо не лез.

«Good job» авансом

Много лет назад повёл я дочку в садик. Дело было в США. У меня было немного свободного времени, и я чуть задержался. Один мальчик плакал, не отпуская маму, и воспитательница присоединилась к уговорам. Потом дети сели рисовать. Сел, всхлипывая, и тот мальчик.

Подошло время итоги подводить. Воспитательница взяла рисунок того мальчика и, показав всем, стала хвалить:

– Good job, Xavier! Good job!

Надо заметить, похвала была огромным авансом, зато Хавьер, хоть ещё и сопел, но приободрился.

Подключилась вторая воспитательница, принявшаяся показывать и хвалить – тоже авансом – рисунки других детей:

– Good Job, Mandy! Good job, Molly!

Дошли до действительно хорошего рисунка, и воспитательница воскликнула:

– Wow! Great job, Jenny!

Все остались довольны. Даже я, вспомнивший воспитательниц моего советского детства:

– Только Кудинов по-человечески нарисовал, остальные – как курица лапой!

Ханжа и пламенная страсть

На стриптизе я был лишь однажды, по настоянию приятеля. В 1993 году неделю жил во Французском квартале Нового Орлеана в 100 метрах от Бурбон-стрит. В первый же вечер мой знакомый спросил, что я хочу увидеть. Я сказал что-то про пульс города, который можно почувствовать через живую музыку столицы джаза.

– Это можно почувствовать через магнитофон, а вот настоящий пульс, как у спринтера, только и бывает в стриптиз-баре, и я отведу тебя в лучший, – ответил он.

Мы пошли в лучший, в котором на двух подиумах барышни любых оттенков и различного сложения одновременно демонстрировали себя в самых выгодных ракурсах. Мы сели не очень близко, я обратил внимание на отделённые от общего зала столы около подиумов.

– Это гурманы, настоящие ценители женского естества, так сказать, – пояснил приятель. – Они, правда, и платят девушкам больше, и их первых обходят.

– Понял, – продемонстрировал я недюжинность своих когнитивных способностей, – а вот те двое ребят, они уже почти на подиум залезли, они какой пробы эстеты?

– Эти – завсегдатаи, они видят всё и платят больше всех.

– Ага, – разобрался я в непростой иерархии, – то есть эстетический интерес плавно переходит в гинекологический.

– А ещё, – совсем уж решил сразить меня знакомый, – видишь столики по углам, с занавесками? Туда можно пригласить девушку, и она станцует на столе.

– Эка! – вставил я междометие для выражения, скорее, эмоций, чем значения. – Знаешь, пойду я всё-таки джаз слушать.

– О, да ты ханжа, братец! – заклеймил меня приятель.

– Не, ханжа осуждает, – расставил я акценты, – а я не осуждаю и где-то даже завидую вон тем двум, у которых одна, но пламенная страсть.

Через несколько минут я уже слушал музыку Глена Миллера в живом исполнении и на пульс не жаловался.

Дело в шляпе

Есть люди, которым Запад противопоказан. В 90-е годы наблюдал я одного молодого человека в трёх заграничных поездках.

Он, общаясь с аборигенами, как бы впадал в ступор и то говорил невпопад, то в новом городе не мог выйти из отеля на улицу, а когда выходил, то с последствиями. В одной европейской столице он поддался на уговоры проститутки, сумевшей оставить его без доллара (кто тогда про евро мог знать?) в кармане, и, будучи в подпитии, пытался ночью дойти до отеля, да заблудился, и чуть ли не к утру его привезла полиция. В другой столице он пропал в пивбаре, через полчаса поисков мы обнаружили его спящим в туалете. Возвращаясь из США, он забил два чемодана шмотками, но места всё равно не хватало, и он надел на себя женскую меховую шубу и женскую же шляпу с полями. Прел в шубе, стоически снося наши насмешки и изумлённые взгляды пассажиров, но шляпу не снимал даже в самолёте.

Много лет спустя он стал активистом партии «Родина» и страстным поклонником милитариста-«патриота» Рогозина.

Порошок за тридевять земель

В 1994 году с приятелем собирались в Нью-Йорк. Лететь из Москвы, а в Москву из Волгограда на поезде. В Штатах уже находилось немало знакомого люду, и перед нами стояла крайне тяжёлая задача отвертеться хотя бы от части гостинцев, что стремились передать их родственники.

Мы сидели в купе, обдуваемые ветерком из открытого окна, до отправления оставалось минут 5, приятель с облегчением сообщил, что не пришла Н., мама одного из недавних эмигрантов, которому он был чем-то обязан.

– В прошлый раз она приволокла три бутылки горчичного масла, и пришлось переть их через океан.

Именно на этих словах за окном показалась запыхавшаяся Н. и со словами «ой, чуть не опоздала!» закинула нам на стол увесистый свёрток:

– Передайте сыну, я его предупредила, что вы привезёте 4 килограмма горчичного порошка.

Несмотря на ожидавшие нас литр водки и хорошую закуску, наше настроение испортилось. Два пакета из четырёх никуда не влезали.

Но к Мичуринску водка придала нам решительности, и во время долгой стоянки мы подарили три пакета проводнице, за что имели лучший сервис до самой Москвы.

Ностальгия: ноу-хау от Миши

В каждый свой приезд в Нью-Йорк стараюсь выбрать день, чтобы сначала посидеть в «Гамбринусе». Официанты-мореманы в тельниках приносят графинчик водки и рыбу, я неизменно вспоминаю нелюбовь Набокова к «водочкам-селёдочкам», но это заметных изменений в мой рацион в этот день не вносит. Потом по Оушн Парквей спускаюсь к набережной и поворачиваю в сторону кафе «Волна». По дороге небольшая площадка, где собираются пенсионеры из бывшего СССР – карты, домино, шахматы. Как правило, после минут 20 пребывания там подсаживается какой-нибудь старичок и начинает про свою жизнь.

Первый раз такие рассказы стал слушать более 30 лет назад... «Гамбринус», 1994. Сидим с Мишей-таксистом. Невысокий, полный, седой, смотрится колобком, довольно немолодым колобком. А ему тогда 52. Всего лишь, как я понимаю теперь.

– Гена, не поверишь! Мне Киев снился каждую ночь. Каждый день я ездил по Бруклину, а видел только Киев. Решил так: поеду на месяц, отведу душу. Собрал денег, накупил подарков – не могу же приехать нищебродом.

Прилетаю, встречают друзья, двоюродный брат. Что-то говорят, хлопают по плечу, обнимают, а я не могу даже слова сказать, заливаюсь слезами и всё. И понеслось – каждый день люди, кухни, кафешки, мои с детства знакомые улицы. Рассказываю снова и снова, как вставал на ноги, как по первóй начинал на нелегальной бирже в Боро-парке, как рыжий ирландец-полицейский тыкал мне в нос пальцем и говорил: «Ю – ступид!» А я думал только об одном: только бы не замели и не выкинули из Штатов. Как не вылазил из-за баранки, чтобы заработать несколько лишних долларов. Охотно слушал и своих – про трудности быта, про то, как все бизнесы подмял криминал, про то, какая инфляция и какими меркантильными стали бабы. Вторая неделя прошла спокойнее, попривык снова к улицам, поисчерпались рассказы. Друзья и родственники стали возвращаться к своим делам, интерес ко мне начал иссякать. На третьей неделе почувствовал, что за пять лет достаточно оторвался от того, чем они живут, стал почти чужим родственникам и друзьям и начал вспоминать Нью-Йорк. К концу недели понял, что те же проблемы были, те же жалобы раздавались пять лет назад, не изменившись ни в чём. Я сказал себе: «Миша, какого хера ты приехал на родину на месяц, а не на две недели?»

Так что, Гена, замучает ностальгия, езжай, конечно, излечиться. От чего уехал, к тому и приедешь. Но не будь дураком, езжай только на две недели!

«Когда в Америку поплывёте в трюме...»

Когда-то в Нью-Йорке знал одного земляка-нелегала. Он приехал в Нью-Йорк в трюме торгового судна. На берегу с такими же, как он сам, сначала нашёл воду. Потом они легли в спальниках спать на пляже. Он много чего рассказывал, так как много где нелегалил, но впечатлил историей о том, что с напарником в Венгрии они заскакивали на коротких остановках поездов в вагоны, срывали огнетушители и выпрыгивали. Потом огнетушители продавали.

Как-то он изрёк: «Ребята, когда поплывёте в Америку в трюме, то главное – взять воды».

И теперь, когда слышу малоприменимый совет, то вспоминаю именно это: «Когда поплывёте в Америку в трюме...»

Не пьётся

Нью-Йорк. Бруклин. Осень 1994-го. Субботний вечер. Наталкиваюсь на знакомого иммигранта. Трезвого.

– Не пьётся?

– Не пьётся.

– А там пилось?

– Там пилось.

Это оттого, что в Америке пить так же глупо, как в России не пить.

«Пошатнувшееся» здоровье

Один мой приятель, постарше меня, но с виду крепкий, стал жаловаться, что не может уже выпить спиртного как раньше.

– Старею, – вздохнул он, – рассыпаюсь.

Посетовали на возраст, повздыхали. Вдруг прихожу к нему, а у него на столе виски, и весь он очень окрылённый.

– Дело в том, – говорит, разливая виски, – что с год назад мне подарили набор рюмок, и стал я выпивать только из них. Вчера просыпаюсь с тяжёлой головой после семейного торжества. И осенило замерить эти рюмки. Я считал, что 50 граммов, а оказалось – 70, и я чуть не год выпивал на 40 процентов больше.

Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку