Городок

Повторю обязательно-биографическое. Автор родился в Иркутске в 1990 году; около дюжины лет занимался политической журналистикой в одном крупном сибирском СМИ; с осени 2021-го – в эмиграции. Из Грузии – в Сербию, из Сербии – в Буэнос-Айрес, а затем в Патагонию.

Представленная часть романа («Ноябрь» + заключительный акт пьесы «море») являет собой его кульминацию и одновременно – перелом. Если первая половина книги писалась очень медленно, с 2009-го по 2020-й, в Иркутске, почти в анабиозе, то вторая – уже в эмиграции, в разгар войны, что, разумеется, сказалось на тексте самым кардинальным образом. Сюжет не изменился, но вещество языка стало иным, более плотным, модернистским, не терпящим компромиссов. Та самая «мистерия», что была заявлена в заглавии, начинается именно здесь с тем, чтобы достигнуть апогея в ключевой XX главе, а затем пойти на спад, выгорая «Декабрём», до которого, впрочем, ещё нужно дожить.

Городок

Продолжение. Начало в №№ 3 (15) и 4 (16) за 2026 год

Ноябрь

Remember, remember!

The fifth of November,

The Gunpowder treason and plot;

I know of no reason

Why Gunpowder treason

Should ever be forgot!

English ballad

«Главное в человеке – глаза. Банальность, скажете вы. Однако мы живём в простом и сложном мире одновременно, так

что прописные истины зачастую объясняют реальность лучше, нежели умствования зазнаек с философского факультета.

Я видел глаза Эндрю Галта. Это глаза человека, который не может лгать. Так уж он устроен. Всегда честен с собой и с Городком, всегда на переднем краю. Это не героизм киношной пошлятины, это – врождённое чувство ответственности, присущее только избранным отпрыскам нашего великого народа. Полководцам. Вождям. Отцам.

Он один из нас, но поднялся выше прочих. Не из честолюбия – в своих наиболее откровенных интервью господин Президент не единожды проговаривался, что предпочитает политическим дебатам уединённую работу в оранжерее загородной усадьбы. Ответственность перед прошлым и упорство во имя будущего – приводящие механизмы его характера.

Эндрю Галт с нами давно: сперва как простой сенатор, затем – спикер, после – канцлер и, наконец, – президент, чья скромность не позволяет почивать на лаврах (завоёванных к вящей славе Городка) и чья бдительность не даёт забыть об окружающих нас врагах (подобно змеям, гнездящимся подле родника).

Президент Галт с нами недавно: политическая машина Администрации только набирает обороты и настраивается на размеренную, плодотворную работу. Выход этой машины на проектную мощность далеко впереди, так что и через много лет Городок всё ещё будет метафизическим государством Галта.

Бездельники в Сенате любят говорить о популизме консервативной Доктрины. Это они от растерянности, от неумения разделить глубинное чувство Истории, унаследованное Президентом от Отцов.

Когда так называемая прогрессивная общественность аплодировала токсикоманским бредням Коммуны (в духе поругания всех и всяческих норм), сенатор Галт указывал на опасность кровосмесительных оргий и утверждал незыблемость вечных ценностей: семьи, религии, долга перед Родиной.

Когда разврат Оврага перехлестнул Реку и пустил корни, словно ядовитая спора в теле прокажённого, спикер Галт первым возвысил голос (как глас вопиющего в Пустошах!) и высказал непопулярную, даже крамольную по тем временам мысль: нужно не только свернуть Программу, но и запечатать границу, обнеся Овраг санитарным кордоном Жандармерии.

Когда гегемония самопровозглашённых псевдогуманистических ценностей никем не оспаривалась и леваки всех мастей заманивали нас в пылкие объятия наркоманов и содомитов, Эндрю Галт поднял на щит Доктрину президента Гинбурга, а затем и сам стал Щитом, наступив на горло коммунистической гидре.

Когда сердце старика Гинбурга остановилось, не выдержав предательства спевшегося с террористами Сената, канцлер Галт не уронил чести Великой Часовой Партии и оперся на патриотов, положив начало эпохе процветания, тень на которую не смог (и, я уверен, не сможет) бросить ни один из наших многочисленных и многоликих завистников.

Когда, следуя неписаной традиции, Президент не пожелал выдвигаться на третий срок, открыв дорогу небесспорному, но многообещающему союзу консерваторов и либералов, на Городок напали – коварно, хищно, исподтишка. Обе партии лежали в руинах и скорби, не в силах противостоять остервенелому, явившему себя Злу Оврага, и только он один (подобно витязю древности!) поднялся на нашу защиту.

Эндрю Галт вернулся, ответив на зов Городка, зов Истории. Сердце от сердца, кровь от крови. Орёл Порядка и Змея в его лапах – змея Сопротивления, Оврага, террора и хаоса. Да, это война. Не мы её начали, но мы её закончим. Нам не оставили выбора, и мы ответим. Чёрт подери – мы хотим, умеем, любим отвечать! Мы ответим так, что содрогнутся Пустоши! Мы ответим, как отвечали Отцы! Мы – это они! Они – это Он! Наш Президент! Наш Отец! Наш Городок!!!»

Из вечернего эфира Пятого канала

Глава XVIII

1

…нет ничего отвратительнее чем война как и овчарки жандармерии но собачья преданность отвращает это хорошо понимали те кого мы зовём отцами мертвы как и всё что делал и делает господин президент обречённый на смерть персонаж шпионской мелодрамы смахнул карты или вернее говоря жестокий и на первый взгляд эффективный подражатель играющий в величие однако сами мы об этом забыли и если жанр выбирал не он то роль и диалоги написаны им собственноручно но война за которой виден холодный деловой расчёт никогда не меняется это исторически недальновидно и лидер вёл себя политически оправданно а заложники предпочли забыть хоронить собак со стола иначе зáмок устроил бойню…

Напомню нашим слушателям: Хэнк Дорф тянул лямку в команде Галта, но то было прозрением человека, летящего в бездну. Ховен спит под жилистой ладонью Эдварда Реарда. За это время Городок превратился в армейский лагерь, но он не был ни провокатором, ни взбесившимся маньяком. Ховен несёт молчаливый караул у парадной лестницы в день похорон – он не хотел смерти заложников. Кажется, под конец он понял, что судьба обвела его вокруг пальца, а Чрезвычайное положение наконец обрело законченную, устрашающую форму. Ховен играет у плакучей ивы. Война идёт больше месяца – слишком поздно, да уже и неважно. Иначе зачем было устраивать маскарад с обменом?

Значит, полковник мёртв. Он думал, что может исправить ошибки отца. «А теперь ещё эти утечки…» Хитро, умно, зверски. «Скажу откровенно, Виктория, – я бы не стал спекулировать на желтушных слухах в прессе, если бы не считал их правдивыми». Дитя старого и нового мира. Вагнерайн, первый этого имени. Всегда рядом, всегда у твоих ног. Пойдёт за тобой и в огонь, и в воду, и в могилу. Его подставили, использовали втёмную. Он думал, что его мать – беглая аристократка. «Моя оценка, как политтехнолога на пенсии (смеётся), заключается в том, что перед нами именно утечка, а не газетная утка». Безраздельная вера, неразрывность, замкнутость на жизнь господина. На чужую жизнь. Аристократка, прижившая с Бунтарём маленького Эдама. Он не желал смерти своим людям – иначе зачем было прилетать в Овраг лично, да ещё с эскортом? Так выглядит рабство: добровольное, покорное, восторженное.

Смешно. Обхохочешься. Глумливая гримаса, сделавшая некровных братьев кровниками, а их потомков – сиротливыми калеками. Читать и перечитывать, читать и перечитывать. Пьеса, написанная мертвецом, о мертвецах, для мертвецов. Мёртвый и мёртвые. Как и Артур Кейв – выжить при крушении ему навряд ли удалось. Чтобы уцелеть в такой заварухе, нужно обладать заклятой удачей мистера Третьего капитала. Или Бунтаря. Был ли обласкан Фортуной его названный сынок – вопрос десятый. Войну, по крайне мере, он предотвратить не смог. Да и кто бы смог, после всего? «Причём утечка с самого верха. Звучат позывные, имена. Эмоции людей, застигнутых врасплох и оказавшихся под огнём, невозможно подделать. Когда я услышал запись впервые, мне стало ясно: сие жестокая правда. Вскоре мои источники подтвердили подлинность плёнки. Мы говорим о людях крайне – я подчёркиваю – крайне осведомлённых. Судя по последним событиям, оппозиция в Сенате полностью разделяет их выводы». Собаки попрали закон природы: умри ты сегодня, а я завтра. Им чужд голый выживальческий инстинкт. Они умеют жертвовать шкурой, ведут себя иррационально и этим похожи на людей. Однако им не дано осознать мотив. Ими движет не разум, а без(д)умный долг. И этим они тоже походят на. Многих из. Это-то и пугает по-настоящему.

2

Капельница, мониторы, звук радио. Сознание ещё путалось, не позволяя мыслить связно, но картинка потихоньку выкристаллизовалась. Макс находился там же, где и все предыдущие недели, – в злосчастном пентхаусе, верхнюю часть которого переоборудовали в ультрасовременную больничную палату. Он провёл здесь больше месяца: карантин, минимум посетителей, медикаментозный сон. Последний был нужен, чтобы глушить приливы огня и бреда, накатывавшие словно бы в пандан к памятному рассказу про одного чересчур популярного романиста, чья слава чуть не стоила ему жизни усилиями сбрендившей фанатки.

Слава Макса – единственного выжившего свидетеля (¿соучастника?) шокирующих событий, запустивших маховик большой войны, – была иного сорта, но докучала не меньше. Боль… У подножия башни «Р-Корп» сутками напролёт дежурили журналисты во главе с неизменной Сарой Кроу, главным стервятником светской прессы Городка. С её давешней писанины, если подумать, всё и началось, вернее, покатилось, да так, что не угнаться. То утро и то похмелье завели мистера Третьего капитала сначала в Замок, а потом в Овраг, чтобы утопить в Реке погожим сентябрьским утром, ставшим кошмаром для сотен тысяч, если не миллионов живущих по обеим её берегам. Река отвергла Макса, как поступила и с Бунтарём. Всё сказанное Отцом Димитрием верно, за исключением главного – Бунтарь жив. Жертва не была принесена.

Воспоминания об анархисте почти стёрлись из памяти людей поколения Макса, но стоило тому вернуться, и Городок закачало на волнах неведомого, будто в наказание за все совершённые ошибки и непрощённые грехи. Бунтарь дал Городку «море», свой последний дар, но люди оказались не готовы. Людям не нужно откровение. Оно их страшит. Реакция на вышнее касание – паранойя, безумие, самоубийства. Боль, боль… Что же произойдёт, когда он явит себя воочию? и явит ли?

Второй акт пьесы на прикроватном столике – из разряда таких откровений. Джон Райн не забыл про Макса Реарда. Он был здесь, стоял у изголовья, глядел в зев, от пола до потолка. Зашёл и вышел. Наплевав на камеры, безопасников, часовых у каждой двери. Чудо? Не чудеснее всего прочего. Спасшись из Реки, Макс перестал удивляться чему бы то ни было, даже тому, что день все ещё сменяет ночь, а их жалкий, превращённый в Пустошь шарик до сих пор не налетел на небесную ось. Хотя пора бы. Давно пора. Боль, боль, боль!

Можно думать о тени Бунтаря, или о трещине в черепе, пяти сломанных рёбрах и множественном сотрясении внутренних органов, из-за чего лечение по большей части сводилось к наркотическому забытью в зашторенных сумерках, или, наконец, о… боль, боль, боль, боль, боль!!! летящей в пропасть семейной империи, бремя долгов которой (особливо после поглощения «ЗовИндаст») оказалось непосильным в ситуации обвала фондового рынка Городка… Всё это были важные, своевременные мысли, однако прямо сейчас Макса занимал прилив. Он. Он. Он один. Один он. О…

Боль возвращалась, лишь только действие лекарств ослабевало, и не желала отступать до нового спасительного вмешательства извне. Макс был прикован к постели и штату медсестёр, лица которых расплывались плаксивой акварелью. Б.О.Л.Ь. Иногда Макс ощущал коверканность больничного бытия, иногда ему даже удавалось сложить мысли в нечто протестное, но затем всё повторялось: прилив, мягкая женская эманация в области вены и долгий, бесконечно долгий сон, полный смутных протуберанцев и невысказанных желаний. Б-о-о-о-ль!!!!!

Он нажал кнопку. Она пришла. Капельница, мониторы, звук радио. Лишь звук.

«Я не военный эксперт, но моих скромных познаний достаточно, чтобы… Сопры оказались более мастеровитым и мотивированным противником, чем могли надеяться наши... Крови пролито много, прольётся ещё больше, и нет никаких гарантий, что по итогам побоища Замок... В чём эти цели, кстати, нам так и не удосужились сообщить. Можно не сомневаться, что при любом исходе Эндрю Галт постарается... Если ему удастся, остатки свобод превратятся в рудимент, однако я бы не торопился ставить на победу… Плебс кровожаден, но плебс не любит жертвовать собой. А ведь именно жертвы – личной жертвы – от всех нас требует господин Галт… Эта война началась не потому, что Сопротивление убило заложников, а потому, что этого хотел… В Овраге погибли люди, но кто может сказать – как именно? Не зная ответа, мы действуем вслепую, растравленные пропагандой, точно стадо диких... С другой стороны, требовать ответа – наше законное неотъемлемое право, и мы им воспользуемся, можете не…»

3

Встань и иди, Мак, встань и иди. Это только кажется сложным, ненужным, забытым, но в этом весь ты – идти, бежать, сражаться. Без этого тебя нет. Без этого ты никто. Меньше, чем пустое М. Набор элементарных, необходимых для заполнения пространства твоего бесполезного Т. Частиц, утративших связь. Распад. Нули. Ноль. «Мы всё время твердим про ответы, но кто мог бы пролить на них свет? Эндрю Галт? Идёт война, а президент и в более мирные времена не баловал нас приступами честности». Кто-то отдёрнул шторы. Утро. Светло. Тихо. Тауна не слышно. Кап-кап, это капельница. Так тихо. Склеп, погост. Кажется, что мимо вот-вот пронесут гроб с чьим-то Т. ¿Чьим-то?

Кап-кап. Скрипы, шаги. «Нам говорят, что он находится на реабилитации и не может выступать публично». Они поймали тебя. Легко и просто. Открыть глаза. Сложно. «Они вспомнили про закон, лишь только запахло жареным». Времени мало, Мак, а скоро не останется вовсе. Лучше поспать, да, спать и не вспоминать. «Нам говорят, что его частная жизнь неприкосновенна и охраняется Конституцией». В палате кто-то есть? Мистер Третий капитал. Мистер Тряпка. «Спрашивать надо с того, кто был там от и до. С того, кто знает правду, но почему-

то скрывается и от прессы, и от комиссии Сената». Запах. Лилии. Черные лилии, ты помнишь. Даже не думаешь бороться. Ты сдался. Лёг под плиту. Сам, добровольно. Любимые цветы Эллы. Откуда?! «Допустим, но почему к нему не пускают следователей?» Лекарства, они делают тебя слабым. Безвольным. Тупым.

И это тот случай, но не думайте, что я забыла. Вы – человек маленький, вы – не отнекивайтесь. С тем же успехом агентом Сопротивления можно назвать что-то грубое, как жжёный вереск. Слепок. Вы или такие, как вы, – меня, вас, любого, кто не согласен с линией часовщиков. Статуя. Она? Не передо мной, я полностью согласен с оппозицией в Сенате. Лечитесь, мистер. У вас тут прекрасные врачи. Силуэт. Мать плачет, пряча глаза. Кто-то скажет, что ты их недостоин. Чего уж говорить про Бунтаря – вы её убили, мистер. Я знаю, это были вы. Ты не заслужил его внимания, его опеки, когда Алекс Кенди дискредитирован. Слова: нет, движется, она движется. Вы ответите перед Городком, и это произойдёт скоро – ещё одна ошибка гения. Пустой навет. Отец кривит губы, отворачивается, несерьёзно. Старшая сестра Эллы, он ошибся в тебе, если ты даже не пытаешься? Да это же Марта говорит. Дьявол, убийца. Чего стоят твои убеждения, вы воображаете в своей буржуйской головёнке. Фигнер. Вы ответите скорее, чем вы.

…вертолёт последней надежды хочет потребовать ответов тем более Бунтарь ждёт тебя Мак я присоединяюсь к требованию Кенди подхватывают и несут прочь из башни подальше от Тауна тебе его не хватало он заслужил твою благодарность когда Городку грозит военное поражение слушания по отмене Чрезвычайного положения сорваны и вновь невесомость и полёт встань же разрази тебя гром я не шучу пора узнать правду вызвав в Сенат Максимилиана Реарда тихо хлопнула дверь в коридоре ушла но слушания по импичменту только начинаются тебя уносит ты ему должен критически много чтобы на это можно было и дальше закрывать глаза но шторы не задёрнула и вопросов к Замку накопилось много не можешь встать ради себя встань ради него ты много кому должен страха нет есть утренний ветер с Реки разрывающий перепонки взрыв крики выстрелы запах чёрных лилий пламя и свет и свобода и даль горизонта…

4

Призраки усталые стены тормошат.

Овцы шерсть изводят и торопят ряд.

Одинокий путник твой потонул.

Ели щёлком единённым

Разговелись…

Ахнул и зевнул,

елея рюмку

Карл – атласный лоб –

Опрокинул,

С мерой ереси разумной

Тьмою испещрил восход.

---

О, смертельное крещендо,

Раз единственный спаси!

Егерь Неба!

Истина еси.

Глава XIX

1

Вы...

Спасение дорогостоящих задниц входит в привычку, и не скажу, что из приятных.

Меня… не нужно было…

Ошибаетесь, Реард.

Я… на лечении…

И вновь мимо. Вас держали взаперти, под наркотой, как буйного психопата. Если это лечение, то я – Мать Милосердия.

Прилив…

Легко не будет, сразу предупреждаю. Я капаю вам физраствор и ещё кое-

что из личной аптечки, но отмены так и так не избежать. Через пару часов начнётся ломка. После от вас будет мало толку, так что времени у нас немного.

Времени?..

Я прослежу, чтобы вы не загнулись, но большего обещать не могу. Думаю, проблема не в переломах, а в дряни, которой вас накачивали. Ставлю на пилюли от товарищей по очень специальным операциям, мать их так.

Не… понимаю.

Сосредоточьтесь, Реард. Мне нужны ваши мозги. Говорить буду я, вы – слушать, а потом, если угодно, мы обсудим вашу дальнейшую, хм, терапию.

Мы не… мы… Вы меня похитили…

Я вас эвакуировал, что, кстати, было непросто. Башню здорово охраняли, отдаю должное бывшим коллегам. Впрочем, профессионал, которого можно купить один раз, купят и во второй, а продажный спец – это всегда слабое звено, даже если сам он думает иначе.

Вы... подкупили моих безопасников?

Не я. Замок. Отдел. Порознь или сообща, не суть. Важно одно: выпускать из пентхауса вас не собирались. Живым, по крайней мере.

Намекаете на покушение… Опять.

Намекать не в моих правилах. После инцидента с Эллой Каям вы стали фигурой в давнишней игре. Заметной, но из второго ряда. Ставкой была ваша жизнь, и беспокоиться о ней нужно было прежде всего вам самому. Сейчас на кону – Городок, и так уж вышло, что ваша жизнь, как и смерть, влияет на исход всей партии.

Что… изменилось?

Бунтарь. Овраг. Война.

Вас… прислал Галт.

Старый шизофреник послал меня в преисподнюю, где я имею честь оставаться.

То есть?..

Соображайте, Реард, соображайте. А лучше – не забивайте голову, она вам

ещё понадобится. Скоро вам всё станет ясно.

Пока мне… даже не ясно… где мы.

Первое дельное наблюдение за вечер. Прогресс. Если кратко: мы в месте, где вас не будут искать. Одна из старых конспиративных явок.

Как… вы сумели?

Лишний вопрос, но раз уж я уполномочен сделать из вас, хм, зрячего, то извольте. Двухнедельное наблюдение, затем небольшая диверсия. Срабатывает пожарная тревога, башню эвакуируют. Частные вертолёты в Тауне больше не летают – война, знаете ли. Вас спускают в цоколь. Карета скорой помощи, водитель, два врача, охранник. Плюс джипы сопровождения, спереди и сзади. Выглядит надёжно, но только если не брать в расчёт общую панику. А она есть – все думают, что на Таун напали сопры. Зная последние новости, в это легко поверить. На выездах из паркинга образуется давка. И вдруг – задымление. Паника усиливается. У людей сдают нервы. Карета включает сирену, её пропускают, а тонированные джипы с частной охраной – нет. Их давят, не дают проехать. Классовое чувство, очень кстати. Карета покидает здание, джипы отстают. Ждать нельзя. На борту ценный пациент, вокруг творится чёрт те что, полиция гонит всех подальше от зоны возможного боестолкновения. Карета продолжает движение, вливается в общий поток. Через пару кварталов, на перекрёстке, дежурит патрульная машина. Проверка документов. Стандартная процедура, у нас же режим ЧП. Водитель опускает стекло. Охранник дёргается – поздно, я уже внутри. Дальнейшее тривиально. Инстинкты, навык и доля везения.

Они… мертвы?

Это было ни к чему. Водитель отделался сотрясением, охранник – переломом запястья, врачей я шуганул так. Подозреваю, сейчас вся четвёрка пыхтит в подвалах Отдела. Допрос с пристрастием им обеспечен.

Вы… сильно рисковали.

Повторю, ставки высоки. Выдернуть вас из-под опеки мог либо я, либо Бунтарь, но полагаться на его милость было как-то не с руки.

Для чего… полковник?

Всё просто, Реард. Вы поможете мне убрать Эндрю Галта.

2

Городок был слаб, а Хэнк Дорф ненавидел слабаков, ведь сам он с раннего детства мог дать отпор любому. Бей первым, не дай зажать себя в угол, а если припёрли – держи удар. Таков норов рабочих предместий, где вырос этот приземистый, плотно сбитый, ершистый малый. Его сверстники, из тех, кто попроще, шли горбатиться на заводы «Р-Корп» и других воротил Промышленной лиги, а иные, рисовщики и лентяи, полагавшие себя баловнями судьбы, выбирали игру в Blackjack: сперва друг с дружкой, затем – с законом. Хэнку это не подходило. Слишком цепкий и упрямый, чтобы прозябать в синих воротничках, он презирал соседей и родню за их впитанное через поколения смирение с заранее уготованной участью, но и спрямлять углы – бегать за чистоганом со стволом наперевес ради сиюминутного разгула и паскудной смерти в пропахшей мочой подворотне – не входило в его планы.

Быстро осознав свои сильные качества, восьмилетка Хэнк уговорил отца записать его в кадетский корпус – туда издавна набирали бедноту по спецквоте. Папаша сдался почти сразу, ведь корпус гарантировал полный пансион, а на иждивении главы семейства Дорфов и без того было с полдюжины голодных ртов, включая трёх малолетних сестёр Хэнка. Корпус давал шанс на карьеру за пределами пролетарских районов с их криминалом и безнадёгой. Корпус открывал дорогу к вершинам – через садистскую муштру, тупость офицеров, насаждение догм Устава, но открывал: лучших выпускников брали в Гвардию, а быть гвардейцем значило быть вхожим, быть своим, быть у руля. Хэнк знал, что его удел – рулить, даже если для этого придётся сломать пару челюстей и переступить через пару голов.

В семнадцать он выпустился из корпуса, будучи старшиной роты. Его не любили, но уважали за умение отстоять интересы казармы перед начальством и побаивались – за силу, взрывной характер и привычку утверждать свою волю, не считаясь с мнением однокорытников. Ещё через четыре года он, в чине лейтенанта Гвардии, уже командовал разводом на параде в честь юбилея Основания. Мундиры сверкали, погода была отменной, а маршировка заслуживала всяческих похвал. Хэнку следовало бы гордиться, но именно тогда, вышагивая перед строем рослых красавцев, поочерёдно салютующих воздуху затупленным старьём и выпячивающих нелепые аксельбанты на упругих грудях, он – выскочка и недомерок, олицетворение благотворного действия социальных лифтов в обществе равных возможностей – впервые поразился бессмысленности своей службы. Гвардия не давала обещанного: она была ширмой, а не дверью. Городком рулили с других подмостков – тех, что находились выше площади, тех, где хлопали и поднимали шляпы в снисходительном приветствии, тех, чьими именами называли проспекты и ратуши.

Получив «капитана» в двадцать шесть, Хэнк понял, что упёрся в потолок. Он всё ещё был на хорошем счету, его ставили в пример, выставляли напоказ как продукт селекционной программы либерального правительства Сэма Клинта, великого оратора и величайшего глупца, превратившего Жандармерию в беззубую команду дорожных постовых, а Гвардию – в напомаженное посмешище для шагистики по случаю особых дат. А тем временем Городок явственно погружался в беззаконие: атомная лихорадка отравила мечты о превращении Оврага в Элизиум, Программа переселения обратилась в свою противоположность, поток беженцев нарастал, но ещё быстрей росло число любителей брать всё, ничего не давая взамен. Хэнк отлично знал эту породу и выходил из себя от одной мысли, что, имея под рукой несколько отборных, лояльных, засидевшихся в стойле полков, Кабинет бездействует, предпочитая не замечать красного прибоя, накатывавшего с дальнего берега Реки.

Хэнк стал раздражителен, несдержан. Он нарывался на драку – настойчиво и угрюмо, как голодная дворняга, рвущая кость из-под сторожевой овчарки в два раза крупнее себя. Однажды на субботнем смотре полков Гвардии (чьи командиры постоянно распускали перья, меряясь тем, чем порядочным офицерам следовало бы мериться на передовой, а не на плацу) Хэнк разнёс капрала недавно сформированной роты, куда по блату зачисляли розовощёких юнцов с развесистой родословной. Выволочка была по делу, но Хэнк унизил молодчика особым образом, назначив тому не положенную в таких случаях гауптвахту, а прогон «сквозь строй» – кару для предателей и дезертиров. Капрал снёс наказание без единого крика, а утром его нашли повесившимся в уборной.

Маменькиным сынкам было не место в Гвардии, и всё же Хэнк почувствовал себя скверно, будто ему саданули под дых. Вечером того же дня лейтенант капральской роты, щёголь с безупречным послужным списком и ямочкой на подбородке, грохнул дверью офицерской столовой и обозвал Хэнка «вертухаем». Ситуация взывала к строгой формальной расправе – нарушение субординации было налицо. Вместо этого Хэнк потребовал удовлетворения. Он прислал секундантов к младшему по званию, к тому же защищавшему честь покойного, выставив себя мужланом и дураком. Несуразная дуэль состоялась на рассвете: лейтенант подмигнул восходящему солнцу, наградил Хэнка презрительным кивком и выстрелил в лазоревое небо. Капитан Дорф поступил иначе; отбросив пистолет, он в три прыжка усёк дуэльную поляну, свалил лейтенанта ударом в челюсть, дёрнул с пояса шпицрутен и хорошенько прошёлся по благородным ляжкам, быстро доведя их до состояния отбивных с отрубями (излюбленного блюда папаши в столовой при заводе).

Повесившийся капрал и оскорблённый, развальцованный лейтенант – оба из правильных семейств, с влиятельными отцами и связями наверху. Официально начальству было не в чем упрекнуть Хэнка, скандала никто не хотел, но и держать в расположении полка такого командира… Ему присвоили внеочередное звание полковника и дали отставку «по болезни», без содержания и шанса на восстановление. Осыпанный брезгливыми смешками, точно оловянный солдатик с оторванной ногой, он был списан в утиль. Забыт. Стёрт. Городок больше не нуждался в службе Хэнка Дорфа; в двадцать восемь лет его жизнь никчёмно кончилась, так толком и не начавшись, а впереди маячил выбор: вернуться в родной хлев опозоренным или пустить себе пулю. Для первого Хэнк был слишком горд, для второго – честолюбив, и после некоторого раздумья (совмещённого с истинно гвардейским запоем) он выбрал нечто третье, бытие и небытие, жизнь с нуля, но по своим правилам. Он выбрал Овраг.

По правде говоря, в то время Овраг вовсе не знал никаких правил. Программа доживала последние годы, атомная лихорадка косила людей тысячами, а Кабинет Клинта впал в агонический ступор. Жандармерия сдерживала красный прибой в одиночку, тщась вычерпать Реку дырявым ведром. У жандармов не было полномочий, финансирования, покровителей – лишь звериное желание драть глотки во имя Городка. «Никто, кроме нас». «И на кой ляд мы должны сковывать себя правилами мирняка, раз война уже на пороге?» Война банд, война с бандами… Когда Хэнк впервые попал в Овраг, разобраться, кто с кем воюет, было невозможно, как и отличить «слуг закона» от попирателей оного. Здесь не было Устава, здесь никто и слыхом не слыхивал про Устав. Проклятые болота. Frontier. Земля насилия, но и свободы – здесь каждый выбирал личину по нутру: героя или злодея, охотника или жертвы. Хэнку это подходило. Хэнк полюбил это.

За шесть лет оперативной работы он прошёл путь от салаги, который мог завалить операцию, явившись на сделку в офицерских галифе, до главы отдела по незаконному обороту оружия, de facto – отряда коммандос, волкодавов с нюхом ищеек и хваткой прирождённых убийц. Хэнк и сам стал убийцей, хотя отъём чужих жизней никогда не доставлял ему удовольствия. Относя это к практическим задачам выживания в агрессивной среде, он довольно скоро убедился, что между юношескими драками район на район и ураганными рейдами на территорию банд не так уж много различий: там и там нужно было резво соображать, шустро бегать, метко целить, не цепенея при виде буйного, немотивированного насилия, равно чинимого своими и чужими. Он причинял боль без большой охоты, но делал это лучше многих. Местные не понимали другого языка, и раз приноровившись общаться на этом терпком диалекте, Хэнк перестал понимать, зачем нужны иные формы коммуникаций. Боль исчерпывала и превосходила их все. Боль доказала свою универсальность.

А в самом Городке вдруг задули попутные ветры. Программу наконец закрыли, но это не спасло кретина Клинта – обанкротившись по всем статьям, президент ушёл в отставку под угрозой импичмента, а вместе с ним на свалку истории отправились болтливые апологеты «диалога», «компромисса», «мирного сосуществования». Возобладал строгий курс. Под нож пошли многие прежние установления, споро заклеймённые отступничеством от идей Отцов, – например, обильные полномочия Сената при слабой и ограниченной власти первого лица. Казалось, это должно было ударить по самим зачинателям реформы – парламентскому большинству консерваторов, однако интрига спикера Галта заключалась в ином: поступившись в малом, через ход он получил больше, чем отдал. Ему не нужен был послушный Сенат, правящий Городком. Ему нужен был Городок с бесправным Сенатом.

Всё это занимало Хэнка ровно настолько, насколько часовщики способствовали усилению Жандармерии, а эмиссары «ГалтФонда» снабжали его отряд всем необходимым, в том числе новыми пушками, проходившими через белые ведомости как «гуманитарная помощь» и «спортивный инвентарь». Поначалу Хэнк думал, что консервы помогают из страха, ведь гражданская администрация Оврага держалась на жандармских штыках, и только благодаря им красный прибой до поры не вырывался за пределы болот, однако по мере того как Кабинет Клинта слабел, а лидерство правых становилось неоспоримым, Хэнк начал догадываться, что щедрые дары скрывают идею контроля: приняв за факт невозможность мирной колонизации Оврага, ушлые капиталисты перестроились на извлечение долгосрочных дивидендов из тлеющего приграничного конфликта. Их мизантропия отвращала, но сословная неприязнь, которую питал к этим людям Хэнк (всегда отдавая себе в том отчёт), уравновешивалась трезвым пониманием, что без их денег он бессилен, а без его клыков и когтей бессильны они.

Ветер истории, казавшийся попутным, был неумолим: падение Клинта и крах Программы сделали положение гражданских властей Оврага безнадёжным; вскоре их отозвали за Реку, а следом уходили жандармы, побитые и озлобленные, виня в произошедшем кого угодно, кроме самих себя. В отличие от сослуживцев, Хэнк исполнил приказ без возражений и ропота. Он знал, что война с бандами проиграна, и не в последнюю очередь из-за неподавленного самосознания бывших колонистов. Городок воспринимал их как отбившихся от рук своих, но они давно стали чужими. Они ненавидели заречную родню крепче и сплочённей, покуда Городок пытался загнать их в прежнее стойло. Эта ненависть питалась кровью и взаимными упрёками, как и любая братоубийственная распря, и в ней Овраг превосходил Городок, ведь он был моложе, злее и лучше понимал своё место под солнцем. Угрозой были не банды, а сам Овраг, этот Анти-Городок, воплотивший всё, чего боялся его прародитель. Хэнк знал: чуму нельзя обуздать – только изничтожить, а раз для последнего нет ресурсов и воли, заразы следует стеречься, не давая свободно разгуливать по улицам и мозгам.

Река вновь стала рубежом, за которым начинались дикие земли – куда более населённые, чем прежде, но и более опасные, ведь теперь в них таились не только Бури, но и смертоносная пыль осушённых болот, и щетинистые трущобы колонистов, и пылающие глаза выродков, прозванных квиритами словно бы в насмешку над устоями Основания. Городок разочаровался в экспансионизме и предался охранительной Доктрине Удо Гинбурга – легендарного старца, чей непререкаемый авторитет в рядах Часовой Партии исключал конкуренцию за президентское кресло и чья очевидная ментальная дряхлость нуждалась в энергичном помощнике, способном взять на себя рутину исполнительной власти. Опираясь на изрядно выправленную Конституцию и крепкое большинство в Сенате, новый президент-консерватор обладал большими возможностями, но ему, в силу возраста и характера, больше нравилось править, а не управлять, так что Эндрю Галт без стеснения променял лавры прославленного трибуна на скучный деловой костюм канцлера – номинального бюрократа, очень скоро затмившего корифеев и явившего свой реальный вес и номинал.

Война с бандами мутировала в защиту границ, а служба жандармов стала преимущественно внутренней службой, направленной против смутьянов в самом Городке. Жандармерию переименовали в Следственный корпус, и перемены не ограничились сменой вывески: сохранив костяк оперативников, СКГ утратил былую вольницу, попав в формальное подчинение Сената и неформальное, более тесное и тактильное, – Администрации. Соблюдая видимость приличий, канцлер Галт был волен назначать и снимать руководство Корпуса по усмотрению сенатского большинства, то есть своему собственному. Прежнее начальство было заражено беспределом Оврага, а ещё оно было непопулярно, замазавшись в торговле наркотиками, контрабанде и организации трафика беженцев, особо бурного в первый год закрытых границ. Канцлеру был нужен кто-то помоложе, посвежее, достаточно опытный, чтобы совладать с новоявленным Сопротивлением, но и в полной мере лояльный, зависимый от благорасположения покровителя. Тридцативосьмилетний отставной полковник Гвардии с подмоченной репутацией, поднявшийся из низов, рухнувший ещё ниже, но сумевший затем вскарабкаться на заметную позицию в боевом братстве… Хэнк Дорф мог похвастаться рядом дерзких операций за Рекой при отсутствии каких-либо подвязок в верхах и перспектив на дальнейшую респектабельную карьеру. Кадр казался подходящим, более чем, но нуждался в confirmatio.

Позднее Хэнк не мог вспомнить обстановку их первого, самого важного разговора. Кажется, это было весной, за окнами цвела сирень, в небольшом, со вкусом обставленном кабинете пахло бренди и дорогими сигарами. Кажется, всё это не имело значения, ведь канцлер с порога огорошил Хэнка предложением возглавить СКГ в звании старшего комиссара – генеральском по форме и министерском по сути. К тому времени Жандармерия обошла свою раннюю версию примерно во всём: весёлые деньки бессудных расправ с колонистами остались позади, им на смену пришли бюджеты, штаты и цели принципиально иного калибра, а кресло главы СКГ утвердилось на тех самых подмостках, где Хэнк мечтал оказаться с достопамятного гвардейского парада семнадцать лет назад. Боясь своего вожделения, он проглотил язык, враз пересохший от жажды, и уставился на Галта налитыми кровью глазами, будто намереваясь пробурить драпированную панель у того за спиной. Канцлер разглядывал собеседника, поигрывая перстнем, а затем спросил: «В чём главная задача жандармов, по-вашему?» Хэнк вздрогнул и ляпнул первое, что пришло в голову: «Остановить красный прибой». Галт поднял бровь, как бы не понимая, улыбнулся, как бы понимая слишком много, и спросил опять: «На что вы готовы пойти ради этого, лично вы, комиссар?» – с упором на звание, от которого Хэнк ещё волен был отказаться. Однако старший комиссар Дорф уже всё для себя решил. Он расставил ноги на ширине плеч, сцепил руки за спиной и взглянул на Галта снизу вверх, как смотрел на членов их касты множество раз до и после – без страха, сомнений, симпатии. Он отчеканил: «Я готов на всё».

Волкодав и хамелеон. О, это был многообещающий союз, сообразный времени. В Овраге завершался цикл естественного отбора – хороня слабых и пестуя сильных, он подвёл банды к насупленному знаменателю радикальной, идейно-заряженной секты, взвившей на знамёна то единственное, чем был славен Овраг. В Городке легенда Бунтаря редуцировалась до лозунга «Отнять и поделить!», споро подхваченного социалистическим блоком в Сенате, а также народниками – гремучей смесью криминала, беженцев, колонистов-возвращенцев и сочувствующих им интеллигентов. Хэнк находил мрачноватую иронию в том, что стал главным борцом с пролетарской смутой, имея происхождение и основания, достаточные, чтобы её возглавить, но ещё гротескней было положение Эндрю Галта, чей могущественный отец едва не разорил семейный холдинг на застройке Оврага дешёвым жильём – и лишь затем, чтобы его единственный сын и наследник пошёл в политику, сделав карьеру на беспощадной критике Программы. Это могло быть совпадением, а могло и местью – то ли отцу, то ли собственному прошлому. Хэнк подмечал в Галте болезненную пристрастность, но не утруждался деталями, полагая, что знает канцлера, как знал людей вообще: у каждого были свои слабости, фобии, извращённые мотивы, но с одними можно было делать дело, а с другими нет. Эндрю принадлежал к первым, и Хэнку было с ним по пути.

Оказавшись на вершине, комиссар Дорф не изменил себе. Папашу-инвалида, уволенного с завода по выслуге и состоянию здоровья, он сделал главой попечительского совета, ведавшего пухлыми ветеранскими фондами СКГ, а трёх отнюдь не малолетних сестёр пристроил на сытные должности в канцелярском крыле, обеспечив всеми насущными благами, оставаясь при этом убеждённым холостяком и аскетом, дневавшим и ночевавшим в прокуренной каморке без окон, с армейской, прикрученной к стене койкой и допотопным ручным умывальником, полным ледяной воды. Здесь не было фальши, только раздражённая спешка профессионала, для которого быт – помеха, мешающая крушить стены и судьбы во имя целей, столь же ясных, сколь и недостижимых (в чём Хэнк, не без злой издёвки над собой, усматривал почти монашеское самоотречение). В делах служебных соблюдался схожий паритет: комиссар не стремился сблизиться с элитой Городка – актёрами, промышленниками, сенаторами; у него вообще не было близких друзей в привилегированных слоях, зато его контакты среди городских низов постоянно ширились, он обрастал информаторами, стукачами, двойными агентами, используя не только силу, но и хитрость, обман, подкуп, – не заменяя клыков и когтей, они удачно дополняли арсенал, создавая вокруг Жандармерии паутину невидимых, всепроникающих связей, где царил неусыпный и бдящий хищник с ликом комиссара Дорфа.

Следственный корпус способствовал завершению войны банд. Овраг было нельзя завоевать, цена полного уничтожения представлялась непомерной, однако сравнительную безопасность для Городка оказалось возможным купить за куда меньший price. Хэнк предвидел Сопротивление – неизбежную общественную формацию при взрывной демографии и поголовной нищете. Вопрос был лишь в том, кто возглавит guerrillas: фанатики или прагматики. СКГ сделал ставку на последних и не прогадал. Было бы преувеличением сказать, что Лидер пришёл к власти при посредничестве жандармов, однако Хэнк не мешал его взлёту – парень, назвавшийся сыном Бунтаря, опирался на первых колонистов и ещё не утратил психологической потребности апеллировать к Городку; он был гнилым плодом, но не брызгал ядом, – с ним можно было работать, как открыто, через посредников, так и втёмную, используя неосведомлённость о методах и возможностях СКГ.

На излёте правления Гинбурга негласный союз Кабинета и Корпуса впервые показал свой потенциал. Канцлеру мешали набравшие вес социалисты в Сенате, комиссару – народники, плодившиеся со скоростью, превышавшей оперативные возможности жандармов. Комбинация была разыграна тихо, тонко и вовремя: след грязных денег протянулся от первых лиц соцблока к верхушке народнических ячеек и дальше, за Реку, к оружейным складам Сопротивления. Деньги и оффшорную схему обеспечил Галт, а Хэнк позаботился, чтобы выдержки из «специального досье СКГ» утекли в эфир Пятого канала, где заправлял Марк Кисаян, кормившийся с рук «ГалтФонда». Журналист разжёг скандал, Жандармерия подтвердила наличие документов, Галт нажал на свои рычаги в Сенате. В результате народников объявили вне закона, соцблок распустили, а дедушка Гинбург отправился на тот свет – сердце теоретика консервативной Доктрины зачахло в миг затейливого триумфа вдохновлённых им вдохновенных практиков.

Лёгкая победа пьянила, но комиссар Дорф не был ни пьяницей, ни дураком. Куш достался без боя, а он ещё в детстве усвоил, что в мире нет ничего дарового, исключая краденое. Как показало время, предчувствия его не обманули: лишившись поддержки легальных сил в Сенате, сопры ожесточились и перешли к открытому террору; загнанные в подполье народники потеряли в численности, но приобрели в конспиративных навыках и мотивации; соцблок исчез, однако на досрочных выборах либералы Роберта Кенди получили куда больше голосов, чем в предыдущем цикле, заручившись поддержкой левых и потеснив часовщиков во многих округах. Угрозы множились, будущее становилось всё более туманным, и лишь один человек продолжал банковать, отбрёхиваясь от кредиторов с проворностью лицедея, предпочитающего садиться за стол, не только зная прикуп, но и заранее озаботившись взяткой крупье… Эндрю Галт, вчерашний канцлер, чьё избрание новым президентом было столь же естественно, как господство солнца в Пустошах, – это светило блистало, но его лучи не давали всходов. Они предвещали Бурю.

Впрочем, первый срок Галта прошёл под знаком кажущегося триумфа. Городок богател, прирастая эмиссией и масштабным инфраструктурным строительством, оппозиция плелась в арьергарде генерируемой властью повестки, а растущая террористическая опасность лишь укрепляла позиции Замка. Да, Замка – резиденция Отцов была восстановлена в присущем им сумрачном великолепии: часы на Башне Основания зажглись закатным багрянцем, церемониал обрёл утраченный смысл? и даже попирающий змею орлан на гербе вдруг перестал напоминать хорохорящегося петуха из детской побасёнки. Городок лишился поста канцлера, более не нужного горожанам, поверившим в твердокаменное единство Кабинета и Администрации. Славное прошлое Городка стало его бесконечно длящимся настоящим, а будущее рисовалось в торжественных, но грозных тонах, требуя от горожан подвига и жертвы. Такая политика вела к усилению Жандармерии, и всё же Хэнк не ощущал себя рулевым: ветер истории больше не был попутным, он дул всё сильней, яростней, подгоняя красный прибой, раздувая пену, превращая лёгкую утреннюю рябь в штормовые барашки.

Эндрю Галт без труда переизбрался на второй срок – последний, как думали многие. Многие, но не Хэнк Дорф, отлично знавший властолюбие президента и его умение манипулировать толпой. Эндрю делал вид, что устал от баталий. Любые разговоры о возможности третьего срока вопреки Конституции жёстко пресекались, причём на самом верху, порождая известные ожидания, – пресса окрестила Галта уходящей фигурой. Консервативная партия зашаталась; после смерти Гинбурга в её рядах не оказалось фигуры соизмеримого веса. Следующие выборы предрекали реванш оппозиции: судя по опросам, невзрачный глава парламентского большинства Яков Шлейх разгромно проигрывал молодцеватому сенатору Кенди – настолько, что либералы не гнушались торговать местами в будущем Кабинете, стараясь заручиться поддержкой как можно большего числа игроков, особенно в бизнес-среде. На их сторону переметнулись многие, включая Брюса Зовски. Магнат любил называть себя «kingmaker», больше двадцати лет числился одним из крупнейших спонсоров часовщиков и вдруг развернул на попятную, так что принадлежавшая ему медиаимперия начала открыто топить Шлейха и поддакивать Кенди.

Хэнк наблюдал за интригой в смешанных чувствах. Внутренний цербер подзуживал комиссара, сигнализируя о близкой развязке, а ratio убеждало, что сеть осведомителей надёжна и без ведома Жандармерии в Городке не может произойти ничего экстраординарного. Было и третье чувство, растущее из снов и едва ли проговорённое даже наедине с собой, – чувство стареющего пятидесятилетнего сыщика, чья жизнь, посвящённая борьбе с химерами, вступила в зияющий эндшпиль, так и не достигнув того, что казалось близким и зримым в дебюте.

Взрыв «Тельца» обнулил сомнения комиссара. Хитроумная операция была реализована не просто в обход жандармов, но при их полном неведении. Это первое. Так называемый Лидер утратил контроль над моряками, а внедрённые агенты СКГ прохлопали готовящийся теракт, проявив слепоту, которую было невозможно списать на голый непрофессионализм. Это второе. Эндрю как минимум знал о взрыве и загодя учёл в своих комбинациях или (что казалось более вероятным и невероятным одновременно) инспирировал теракт лично, проявив запредельный уровень наглости и коварства. Это третье. Последствия массовой расправы и конституционного переворота, наспех – тяп-ляп – заретушированного условиями Чрезвычайного положения, было трудно оценить по отдельности, но их совокупный риск кратно превышал угрозу гипотетической победы либералов Кенди. Это четвёртое. И наконец, пятое: каким бы гением интриги ни был президент Галт, он бы не смог провернуть такое в одиночку, следовательно, в дело вмешалась сила, ранее себя не являвшая, трусливо отсиживаясь в суфлёрной на протяжении лет, десятилетий, эпох.

Особый Отдел… Если разобраться, он существовал всегда. Его знали в разных обличьях: Орден Стражей первых лет Основания распустили по мере забвения суровых истин Великой войны; ему на смену пришла Ложа Отцов – мессианский кружок для избранных, где велись щекотливые разговоры и совершались непотребные обряды. Промышленная революция превратила Городок в республику и оскопила выродившуюся аристократию, Ложа вымерла, но угол придворных шептунов пустовал недолго, занятый разночинцами Отдела, – подмяв секретариат и личную президентскую охрану, ошники стали незаменимыми, и вскоре без их услужливого молчаливого содействия не принималось ни одно решение. Они исправно служили и правым, и левым, так что каждый следующий президент считал Отдел личной вотчиной, доверяя ребятам в сером всё более широкий круг вопросов, и это было тем соблазнительней, покуда ошники принадлежали Администрации, избегая контроля Сената и внимания прессы, – в самом-то деле, зачем рыть под безликих исполнителей, раз за всё отвечает избранный президент?

Скупая практика, однако, заключалась в том, что в мире протокола, циркуляра и подмётных угроз хвост всегда порывается вилять собакой, тем паче если та слаба, стара и обременена ошейником хозяйского надзора. Президент Клинт был слаб и нуждался в tools, способных действовать в обход прижатого оппозицией Кабинета, и при нём Отдел стал проводником политики Городка в Овраге, курируя Программу и борьбу с атомной лихорадкой. Президент Гинбург был стар, ему нравилось иметь под рукой «своих парней», готовых исполнить любой приказ без утомительной бумажной волокиты, так что при нём Отдел занялся деликатными поручениями в жанре плаща и кинжала. Президент Галт был расчётливым циником, всегда желая и требуя большего, чем могли предоставить легальные институции, и при нём Отдел превратился в тайную полицию с размытыми полномочиями и мандатом на любое самоуправство.

Хэнк презирал ошников за корысть, считая чем-то вроде пиявок на теле Городка, и долгое время пренебрегал ими, исходя из расчёта, что власть СКГ – власть укоренённого аппарата насилия, с опорой на Конституцию, Сенат и волю большинства, – превосходит разводки анонимных шестёрок Галта. Многолюдный жандармский корпус мог (и должен был) действовать без оглядки на приближённый Замку орден, едва насчитывавший тысячу «посвящённых», а потому Хэнк не видел в нём конкурента и самостоятельного игрока. Отрезвление наступило в день подрыва «Тельца». Попранная офицерская честь едва не вынудила старшего комиссара подать в отставку, но Хэнк Дорф не был бы Хэнком Дорфом, если бы позволил минутной слабости взять над собой верх. Трезвость принесла ясность и злость, как перед хорошей дракой, а Отдел обозначил себя первостатейной угрозой – возможно, худшей, чем Овраг, ведь яд ошников проник в кровь с дозволения президента, который был либо чересчур самонадеян, полагая, что зараза будет поражать исключительно «вредоносные элементы», либо алчен до степени ослепления, ставя личное тщедушное владычество превыше выживаемости всея Городка.

Так началась игра, где больше ценились не клыки и когти, а изощрённость и умение выжидать. В этой игре у старшего комиссара не было и не могло быть союзников. Он не верил в республику и не питал надежд относительно поднявшей голову оппозиции в Сенате, на этот раз ведомой Алексом Кенди, младшим братом покойного Роберта. Он знал, что Галт не уступит власть добровольно, а попытка его смещения наверняка провалится и лишь усугубит чрезвычайщину. Эндрю был гарантом произвола ошников, а те гарантировали пролонгацию власти хозяина, – опасный симбиоз, который, рано ли, поздно ли, должен был привести к изоляции президента и всеобъемлющему контролю Отдела над Замком. Вчерашние охранники становились надсмотрщиками, а жандармы продолжали стоять, где стояли: задача Хэнка во главе Корпуса заключалась не только в том, чтобы следить за всеми участниками партии, по возможности предугадывая их ходы, но и в том, чтобы ничем себя не выдать, будучи этаким универсальным противовесом, и чтобы эту его роль считали полезной как в Городке, так и в Овраге, обеспечивая разносторонним алиби и пространством для собственной контригры.

А потом воскрес Бунтарь, и всё изменилось. Анархист погиб за несколько лет до первой командировки Хэнка в Овраг; к моменту краха Программы он превратился в байку, его имя стало нарицательным, а наследие свелось к нескольким полуистлевшим картинам и крикливой идеологии, взятой на вооружение потомками погромщиков, спаливших Коммуну в ночь Мартовской бойни. Хэнк знал о Бунтаре ровно столько, чтобы учитывать его влияние на членов Сопротивления, так что второе пришествие анархиста стало для старшего комиссара такой же новостью, как и для всех прочих осведомлённых лиц. Однако ещё большей новостью оказалась реакция Замка: лишь только первые трупы видных горожан появились в моргах, лишь только рядом с ними обнаружили злополучное «море», и Эндрю Галт, мигом забыв природную осторожность, бросил все силы на поиски убийцы-одиночки, чьи действия были загадочны, но едва ли могли поколебать персоналистский режим президента.

Поначалу Хэнк подходил к охоте на Бунтаря без энтузиазма, списывая приказ на старческую паранойю Эндрю. Затем длящаяся череда тайных убийств начала вызывать беспокойство – явно ритуального свойства, эти убийства не обнаруживали связи и были замаскированы под суицид столь тщательно, что приходилось усомниться в самом факте насилия над жертвами. Факт между тем было невозможно отрицать: «море», написанное свежими красками, с характерными приёмами мастера, сгинувшего несколько десятилетий как. Некоторое время Хэнк разрабатывал версию подражателя, но после очного разговора с Галтом от неё пришлось отказаться – господин-президент был убеждён в подлинности авторства, и эта вера странным образом передалась Хэнку, который находил всё больше подспудных свидетельств присутствия Бунтаря в Городке. Слухи о волне самоубийств ширились, в прессе появились завиральные статьи, а в переулках – буквы Д.А.Р. – едкая издёвка над бессилием органов.

Хэнк занялся Бунтарём лично. Паранойя Галта тут же перестала казаться старческой, обернувшись ужасом человека, вдруг увидавшего оттиск собственного грехопадения на залитом лунной патокой стекле. Эндрю решил, что друг юности явился взыскать долг крови, и на то имелись веские основания. Комиссар Дорф рассуждал в ином ключе: вернувшись с того света, Джон Райн нарушил равновесие и стал камешком, вызывающим обвалы и оползни; его истинные мотивы были вторичны, а важность в давно ведущейся партии – значительна, возрастая по мере того, как хозяин Замка терял остатки трезвомыслия, становясь всё более зависимым от услуг Отдела. Президент больше не доверял ни сенатскому большинству, ни экспертам Кабинета, ни сыщикам Жандармерии. Круг его советников сузился донельзя, а все мысли занимал Бунтарь, вернее – страх перед тем, кем тот был когда-то и в кого мог превратиться ныне. Иррациональный и прилипчивый, этот страх был джокером, способным опрокинуть игру (в умелых руках, вестимо). Хэнк дал зарок найти Бунтаря первым. Найти, приручить, использовать, а если не выйдет – нейтрализовать и выкинуть из расклада. К сожалению, мистер Райн не спешил себя обнаружить, словно бы обладая ключом от любой двери и зельем для отвода глаз. Комиссар Дорф не верил в колдунов, он раскинул сеть и принялся выжидать, зная, что примерно тем же заняты ребята в сером. Все следили за всеми, и каждый ждал чужой ошибки.

Внезапная смерть Зовски усугубила психоз Галта – президент держал отступника про запас, желая учинить расправу в политически выгодный момент, но Бунтарь вынес приговор на свой манер, и то был приговор не только Зовски, но и Замку. События начали принимать всё более крутой оборот: магната убили в ночь на понедельник, а уже в субботу ошники донесли Галту, что «море» получил не кто-нибудь, а Максимилиан Реард, мистер Третий капитал, – получил и остался жив, несмотря на мутные обстоятельства алкогольных похождений накануне. Реарда тут же выдернули на аудиенцию в Замок; промышленник оказался невинен, как агнец перед закланьем, и в его сговор с Бунтарем не верил никто. Одно из двух: либо разящий метод впервые дал осечку, либо Райн специально оставил Реарда в живых – по таинственным, но безусловно веским причинам. Галт убедил себя в первом, Хэнк склонялся ко второму.

За Максом установили тотальную слежку. Сам миллиардер пустился в расследование по следу из хлебных крошек, ничего глупее и вообразить было нельзя, ведь любой шаг в этом направлении разжигал исступлённую подозрительность президента и мог вызвать резкое противодействие ошников. Отчасти так и произошло. Через неделю из окна пентхауса в башне «Р-Корп» выбросилась Элла Каям, многолетняя экономка Реардов, наиболее близкий семье человек. Об убийстве, с учётом слежки, не могло быть и речи, но ошники сумели втемяшить Эндрю обратное и приплели к истории Марту Фигнер, старшую сестру Эллы, чей покойный муж когда-то ходил в народниках. Хэнк полагал, что полоумную старуху втянули задним числом, или же она была завербована и действовала по указке, – так ли, этак ли, именно её расплывчатые и не внушающие доверия показания дали повод считать, что на Макса Реарда готовилось покушение, в котором замешан не только Бунтарь, но и подполье, а значит, Сопротивление.

В тот ветреный слезливый вечер Хэнк понял, что хвост уже не виляет собакой – та сама превратилась в охвостье и теперь носится по проспектам, пытаясь нагнать бестелесный фантом. Отдел намеренно втравливал Замок в открытый конфликт с Оврагом, и это не сулило Городку ничего, кроме новых бедствий. Даже оставаясь непойманным, Бунтарь стал-таки джокером, подтвердив худшие опасения комиссара. Побеседовав с Реардом tête-à-tête, он убедился, что промышленник в некотором роде одержим анархистом и вряд ли остановится, пока не докопается до дна трусовой норы (или не расшибёт лоб, пытаясь), – характерный тип самоуверенного, зацикленного на себе богатея, забывшего слово «нет» и физически не способного принять ситуацию безотносительно рефлексии о метаниях дутого «я». Хэнк дал Реарду несколько зацепок и отступил, наблюдая, – в своём настырном поиске миллиардер должен был вывести его на Бунтаря или подвигнуть ошников на более решительные действия, разоблачая их планы и вскрывая защиту для ответного хука в челюсть.

Как и прежде, он недооценил беспринципность оппонентов. Ликвидация Кисаяна и резня в опере «Хауст» вывели игру на прежде неведомый уровень риска, где каждый следующий ход мог стать последним. Эскалирующий насилие гамбит превратил соглядатаев в жнецов, а всех прочих участников забега – в бессловесных жертв верховного произвола. Комбинация не только использовала наседок в Замке и Жандармерии (отзываясь в груди Хэнка бешеным набатом), но и давала carte blanche морякам Герды Фокс, что грозило смещением Лидера и переворотом в Сопротивлении. Какой уж тут Бунтарь… Узнав о случившемся, комиссар Дорф встал из-за стола, крутанулся на едва пискнувших каблуках и швырнул стакан в благообразный лик, щерящийся со стены; вода впиталась в дешёвую типографскую краску; на лбу и щеках господина президента выступили сомоновые потёки, живо напомнив Хэнку кожную шелудь – верный знак атомной лихорадки. Так закончилась его двадцатилетняя служба Замку, но не служение Городку – куда более давнее и почётное, оно взывало к тому главному, в чём всегда нуждается прожорливая Отчизна, отправляя патриотов убивать и умирать во имя её позлащённого венца.

С этого момента Хэнк перестал отчитываться перед кем-либо. Он собрал отряд преданных ветеранов и отбыл на командный пункт Жандармерии в пойме Реки, откуда было удобно вести наблюдение за Оврагом. Заложников обнаружили почти сразу, на одной из баз Сопротивления. Прикинув что к чему, Хэнк приказал готовить обмен, ведь только став непогрешимым спасителем «лучших людей Городка», он мог получить фору, столь необходимую перед решающей схваткой с выблядками Отдела. Комиссар вознамерился спасти всех, в частности Макса Реарда, который нашёлся среди выживших и в теперешних обстоятельствах представлял особую, совсем не материальную ценность. Промышленник видел достаточно и при всём гоноре должен был скумекать: настало время принять верную сторону покамест невидимого фронта. Сторону Хэнка Дорфа.

Договориться с Лидером оказалось несложно – тот отчаянно нуждался в союзниках, балансируя между угоревшими от крови рубаками Фокс и президентом Галтом, чьё прогрессирующее безумие, вкупе с наушничеством ребят в сером о якобы имевшем место подчинении Сопротивления злому гению Бунтаря, ввергало Городок в истребительный водоворот большой войны. Обмен «всех на всех» был согласован и утверждён при обоюдных гарантиях и взаимных рисках – провал операции наверняка стоил бы жизни её инициаторам. Хэнк шёл против воли Замка, а старина Эдд – против наиболее свирепой части своих людей. Ситуация представлялась шаткой, но управляемой. Представлялась… За час до рассвета на личный телефон Хэнка поступил звонок, и чей-то лязгающий, изменённый аппаратурой голос сообщил, что морячка Фокс всё же решилась на переворот и что её первым ходом станет казнь видных заложников – миллиардера Реарда и вундеркинда Кейва. План менялся на лету, в прямом смысле. Эскадрилья транспортников отправилась к точке обмена, а вертушка Хэнка с дюжиной верных бойцов рванула на упреждение предполагаемой казни. Комиссар действовал по наитию: боясь срыва операции, он не мог известить Лидера о новых вводных и тем более не мог допустить гибели Реарда. Как выяснилось, Фокс послала на мокрое дельце всего одного моряка (очевидно, из страха быть раскрытой раньше срока), чем упростила Хэнку задачу. Потрёпанные, но живые, Реард и Кейв оказались в его руках и были тут же отосланы в Городок. Удача в малом обнадёживала, суля…

…массированный ракетный удар накрыл все известные базы Сопротивления, обратив в холощёный пар тысячи жизней, не исключая Лидера, заложников, эвакуационную эскадрилью и пленных моряков, привезённых для обмена. Затем налетели штурмовые вертолёты Гвардии: кружа над Оврагом, точно воронья стая, они добивали выживших и преследовали беглецов. Сам Хэнк уцелел лишь потому, что находился на значительном удалении от места главной атаки, занятый «уборкой» после несостоявшейся казни. Услышав стон неба, ощутив земельный клёкот, увидав мозглое зарево на подмигивающем аметистовыми всполохами горизонте, он мгновенно осознал: всё кончено, после чего бросил вертушку и повёл дюжину верных вглубь болот, тропами минувшего. Семь дней они блуждали средь камышей, отдыхая на сырых камнях, и долгими осенними ночами Хэнку являлись сны, возмущая и будоража дух его, но поутру сны ускользали, и позже он уже не мог вспомнить, что именно видел, и знал только, что был пожар.

Красный прибой захлестнул Хэнка. Каждый раз, на каждом повороте он оказывался чуть медленнее, инертнее и опасливее, чем было нужно, в то время как враждебная сила не знала преград, законов, табу. Окрылённая застарелым, она пёрла напролом, воскресив golem Великой войны, и не ведала сомнений, подобно клинку, направляемому рукой кровника. Всю свою жизнь Хэнк думал, что эта сила – внешняя по отношению к Городку, и что бороться с ней следует на манер башен Тауна, грудью встречающих шквал Бурь. Но что если это не привнесённая зараза, а врождённый порок, вроде того, что губит квиритов? что если его нельзя изжить, не причинив фатальных увечий носителю? что если лечение даёт иммунный отпор, превращая лекарство в сыворотку смерти? что если защитники Городка сторожили дырявый плетень, когда нужно было сторожить их самих? and who watched the watchmen?

Хэнк не знал ответов. Выбравшись из Оврага, уже не старший, уже не комиссар, он распустил дюжину верных по конспиративным квартирам – их считали погибшими, и это следовало использовать по максимуму, за неимением лучших козырей. Хэнк не собирался сдаваться – не потому, что верил в конечную победу (для этого у него было маловато иллюзий и многовато опыта), а потому, что сдача, равно как и суицид, – удел слабаков. Хэнк решил для себя, что скорее поймает пулю в бою, нежели признает торжество крыс и ренегатов. Пятидесяти пяти лет от роду, лишённый власти, потеряв многих хороших парней и узрев, как выпестованная им Жандармерия стала топором в руках пьяного палача, Хэнк Дорф был до конца верен своей непреклонной воле и рассуждал так: победы может и не быть, но месть будет обязательно. Он отомстит, чего бы это ему ни стоило, а возможно, как раз потому, что цена была ему под стать.

Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку