Эмиграция: эпохи и лица

С Мариной Адамович мы учились на факультете журналистики МГУ в начале 1980-х. Наша «главная кузница идеологических кадров страны» была весьма своеобразным местом: после обязательных занятий по пропаганде мы шли на лекции Галины Анд-реевны Белой, Георгия Анатольевича Бочарова, Эдуарда Григорьевича Бабаева и слышали совсем иную трактовку исторических событий и правительственных постановлений, а самое главное – серьёзный разговор о литературе, в том числе об авторах, не указанных в учебниках или вовсе запрещённых. На лекции собиралась вся Москва, регулярно кто-то стучал, но наш декан Ясен Николаевич Засурский, друг Доктороу и собеседник Фолкнера, непостижимым образом «заматывал» доносы, и всё продолжалось…

Мы с Мариной посещали специальные семинары кафедры литературно-художественной критики и публицистики, самой «диссидентской», она – Игоря Ивановича Виноградова, изгнанного из «Нового мира», я – Галины Андреевны Белой, которую руководство филфака считало также неблагонадёжной…

Надеюсь ещё рассказать об этом времени и его персонажах, возможно, и «Тайным тропам».

Потом я работала в «Огоньке», «Независимой газете», а Марина жила в Канаде и США, пришла в «Новый Журнал» сначала рядовым сотрудником, со временем его возглавила, с мужем – учёным-биофизиком Сергеем – они буквально на своих плечах вынесли журнал в самый трудный период, пока не нашлась поддержка… Впрочем, это уже совсем другая история.

Много лет мы не только дружим, но сотрудничаем, участвуем в конференциях, творческих встречах в России и США, в 2017–2019 годах я была редактором онлайн публицистического приложения к «Новому Журналу», это была уникальная дискуссионная площадка «поверх барьеров», наши авторы жили в разных странах и писали не только на русском и английском, но и на немецком, итальянском, французском…Надеюсь, этот проект будет разморожен в будущем.

Нынешний разговор состоялся в Нью-Джерси в конце 2025-го.

Пиршество богов

– Марина, мне кажется, самое время обсудить феномен эмиграции и её литературы. Об этом говорят и пишут довольно много, но, сдаётся мне, мало кто знает реальную историю. Что это было, как это было и что важно об этом знать?

– О литературе эмиграции можно говорить бесконечно, весь русский литературный XX век – это, собственно, история литературы русской эмиграции. Сразу оговорюсь, что корректнее было бы говорить о многонациональной русскоязычной иммиграции. Но есть термин – «русская эмиграция», мы будем пользоваться им.

Эмиграция пережила несколько волн, начиная с 1917 года, когда граждане Российской империи побежали от большевиков в Европу и в Америку. Уже в 1918 году посольство Временного правительства прибыло в Соединённые Штаты, возглавлял его Борис Бахметев (не путать с послом Российской империи в США до 1917-го – Георгием Бахметевым, не родственником). И история этого посольства непосредственно связана с «Новым Журналом». Потому что помощником Б. Б. был молодой Михаил Карпович, позднее – профессор истории Гарвардского университета, основоположник американской русистики – и второй редактор «Нового Журнала» (после соредакторства Марка Алданова и Михаила Цетлина). Позднее, начиная примерно с 1924 года, это посольство представляло интересы всей русской эмиграции в Соединённых Штатах.

Примерно к 1924 году количество русскоязычных беженцев из империи составило от 2 до 5 миллионов (никто не подсчитывал количество этих несчастных, а столь огромная разница в числах объясняется тем, что сюда же исследователи включают и беженцев с национальных окраин империи). Основной поток гражданских эмигрантов пошёл с 1918-го – времени «красного террора». Помимо большевистских репрессий, стартовавших уже в 1917-м, здесь сыграло свою роль постановление СНК РСФСР от 5 сентября 1918 года «О красном терроре». Террор в Советской России стал проводиться на законных основаниях по классовому признаку – то есть помимо политической оппозиции бежать из страны вынуждены были практически все социальные слои населения: аристократия, интеллигенция, духовенство, офицерство, буржуазия, зажиточное крестьянство.

Важным стал 1922 год, когда правительство большевиков выслало из Советской России основную массу интеллектуальной элиты – так называемый «философский пароход». История этой высылки любопытна сама по себе и нетипична для Советской России. По своему обыкновению, большевики обычно просто расстреливали неугодную профессуру, однако Ленин выразился примерно так: убивать их вроде не за что, оставить здесь – невозможно, так что – высылаем. И две сотни профессоров, философов, литераторов, интеллектуалов были посажены с семьями на два немецких парохода и высланы в Щецин (тогда быший германским Штетином). Остальные добирались до Европы на других многочисленных пароходах, поездах или просто по льду Финского залива. Вот таким было начало русской интеллектульной эмиграции и диаспоры. В 2022 году в Институте Гарримана при Колумбийском университете мы провели международную научную конференцию, посвящённую 100-летию «философского парохода» и 80-летию «Нового Журнала», материалы можно посмотреть на нашем сайте: https://newreviewinc.com/russkaya-emigratsiya-na-kulturnih-perekrestkah-hh-stoletiya/.

За межвоенный период, 1918–1939 годы, до начала Второй мировой войны, эта иммиграция, рассеявшись по разным странам, сложилась в диаспору. Иными словами, то была уже не толпа беспаспортных беженцев, безвольных апат-ридов, а сообщество. Этими людьми было построено на территориях чужих стран необычное, своеобразное «государство без границ», вполне оформленное, сумевшее воспроизвести все основные социальные и культурные структуры прежней Российской империи – от детских садов до высших учебных заведений, философских институтов, книжных издательств, творческих союзов, театров, киностудий и так дальше. Возникло структурированное сообщество с контактами по всем странам; так, русский Харбин был хорошо известен в русском Париже (хотя и считался русскими парижанами «провинцией»). И даже со своеобразным правительством, которым для этой массы эмигрантов стал Союз послов[1] и Земгор[2]. Послы Российской империи в разных странах объединились и, совместно с Земгором, финансировали диаспору из оставшихся фондов империи, по мере возможностей. Вот такая сказочная диаспора сложилась.

Что важно еще отметить... появление этой массы беженцев заставило мировое сообщество пересмотреть существовавшее миграционное законодательство и обновить миграционные законы. Инициатором нового, юридически оформленного отношения к беженцам из Российской империи был Ф. Нансен, известный норвежский путешественник-полярник. Он тогда возглавлял в Лиге наций Комиссию по делам беженцев, и по его идее впоследствии и был утверждён особый паспорт беженца – Нансеновский паспорт. Юридический же казус состоял вот в чём: традиционно, до 1917 года, чтобы признать законным нахождение беженца в том или ином государстве, страна-реципиент апеллировала к государству исхода; в случае же так называемых русских беженцев государства исхода не существовало – Российская империя «приказала долго жить», и, соответственно, договариваться было не с кем. Нансен предложил игнорировать этот факт и просто выдавать «паспорт беженца». Впервые понятие «беженец» вообще появилось лишь в 1922 году на Женевской конференции; беженцем признавался эмигрант русского происхождения (то есть из Российской империи), не принявший другого подданства.

Паспорт Нансена до 1924 года выдавался только «русским». В то время такой паспорт позволял передвигаться по европейским странам и даже, при некотором снисходительном отношении к беженцу, давал возможность устроиться на работу. То есть – выжить. Впрочем, в Америку уехать было всё ещё сложно.

Честь и хвала Фритьофу Нансену, потому что благодаря его паспорту не только миллионы русских беженцев получили право на жизнь, но Европа вдруг вспомнила и об армянах, которые бежали от геноцида ещё в 1915 году. И примерно 300 тысяч армян тоже получили эти паспорта в середине 1920-х.

Словом, к концу 30-х годов прошлого века русская эмиграция – так называемая первая волна – представляла собой вполне состоявшееся, оформленное государство вне государственных границ. А сегодня мы насчитываем уже пять потоков, пять волн.

– Начало XX века было отмечено небывалым творческим подъёмом, рождением новых стилей, направлений, созвездием имён. Многие оказались за пределами России, многие перемещались в пространстве, русская культура, литература также оказалась разбросанной по всей Европе…

– То было пиршество богов! Почти все знáковые имена русской культуры оказались за пределами России – Мережковский, Гиппиус, Вяч. Иванов, Ремизов, Бунин, Осоргин, Цветаева, Адамович, Г. Иванов, Шмелёв, Зворыкин, Сикорский, Сорокин, Тимашев... – легче перечислить оставшихся.

Скажем, в Германии в 1920-х годах русских издательств было больше, чем немецких. Организовывались многочисленные творческие союзы, выпускались газеты и журналы... Кстати, связи с Советской Россией еще не прервались (всё закончилось к 1930-м), и первые годы беженцы могли решить, не стоит ли вернуться. Многие, как и сегодня, внутренне определяли себя так называемыми релокантами... Но большинство уже сделало выбор. Прежде всего, то была политическая эмиграция, а не экономическая. По сути, они все были refugees[3], даже не занимаясь политикой.

Русские интеллектуалы наводнили Германию. Что понятно, ведь с этим государством у российской интеллигенции были давние связи, редко кто не учился в немецких университетах, не изучал немецких философов... В результате Великой войны Германская империя тоже распалась – те же «разброд и шатание», что и в России... Однако после окончания Великой войны в Германии сложилась весьма непростая экономическая ситуация, росла инфляция, к 1923 году гиперинфляция достигла своего пика: в обращении были марки номиналом в 50 триллионов, за один доллар давали свыше 7000 марок... Это был крах страны. Естественно, в этой ситуации становились популярны националистические движения – так всегда бывает в униженных обедневших странах, о чём следовало бы помнить сегодня... Сложившаяся к 1930-м годам ситуация в Германии стала играть и против русских эмигрантов – и политически, и финансово. И русская интеллектуальная и творческая эмиграция устремилась во Францию.

Но здесь важно отметить один принципиальный момент, касающийся гипертекста «русская литература». Русская литература уже с момента её зарождения была европоцентрична. С самого начала, с допетровских времён. Библиотека Ивана Грозного, поверьте мне, содержала те же тома, что и любая другая королевская библиотека в Европе. Россия была полноправным участником внутриевропейского диалога. Всегда. До момента захвата большевиками власти. Именно в тот трагический миг было нарушено поступательное, эволюционное развитие русской культуры – и она стала объектом чудовищного эксперимента эпохи модерна, эстетика которого чуть позже, к начальным 1930-м, в уже насквозь идеологическом государстве СССР была переоформлена в жёсткую эстетику соцреализма.

Что же касается эмигрантов... русские литераторы всегда комфортно чувствовали себя в Европе. Они ведь принадлежали европейскому коду культуры. Я настаиваю на том, что многие до сих пор не вопринимают: литература эмиграции и была тем естественным, эволюционным развитием классической русской литературы, во всём богатстве её эстетических течений, всех европейских и общемировых эстетических движений; она была национальным выражением общего движения мировой литературы.

А вот на территории Советской России и, позднее, СССР в границах эксперимента под названием «соцреализм» развивалась иная традиция. Да, была нелегальная, нонконформистская литература, но... ты понимаешь... она была маргинальная, а маргиналы... не они определяют общее направление развития культуры (хотя именно они удерживают её на плаву). Да, они будоражат душу, будят её, провоцируют, взрывают, в конечном итоге, господствующую систему, но не они её определяют. Впрочем, это отдельная тема.

А русские эмигранты, парадоксально, – при всех тяготах их жизни, как и жизни любого мигранта из любой страны, – они просто продолжали писать и творить. И хотя в европейском контексте правильнее называть эту литературу этнической, тем не менее сама жизнь русскоязычной диаспоры отнюдь не замыкалась в этнических, узконациональных границах; эта литература не стала «местечковой», замкнутой на каких-то болезненных для диаспоры внутренних проблемах. Писатели-эмигранты вели вполне равноправный диалог со своими коллегами, с такими же творческими людьми, с писателями, художниками – с европейской культурой. На равных, повторюсь.

Лишь один пример – а таких множество! В «Новом Журнале» в 2025 году прошла удивительная публикация литературоведа, историка русской эмиграции из Филадельфии Елены Дубровиной, о Поле Леоне. Кто знает Поля Леона сегодня?! Даже в воспоминаниях его жены больше сказано о Джойсе, чем о погибшем муже. А Поль-Павел Леон был самым близким другом Джеймса Джойса, его доверенным референтом, его вдохновителем, его наставником, не побоюсь сказать – отцом родным, к которому Джойс, человек с весьма неустойчивой психикой, прислушивался и всячески советовался (чему есть подтверждения в его архиве). Как говорится, с утра приходил к Леонам: «Я к Полю! Он дома?» (это зафиксировано женой Леона в её мемуарах) – и они шли гулять и беседовать. Член семьи. Джойс – член семьи Леонов... Поль Леон погиб в концлагере, но погиб он, спасая архив Джойса. Они поначалу вместе убежали в свободную часть Франции. Оттуда Джойс перебрался в Цюрих. А Поль Леон – еврей! – вернулся в Париж для того, чтобы вывезти и спасти архив друга. Ибо он первым (!) оценил гениальность Джойса и знал, что нужно сохранить это имя для мировой культуры. И вот он на тележке, в буквальном смысле слова – на тележке, вывозил частями из квартиры Джойса архив и распределял по своим друзьям. Для того, чтобы потом передать Джойсу (но тот скончался, и архив в результате получили его дети). Поль вывез весь архив Джойса. Более того, брат Поля Леона, который был побогаче, дал 20 тысяч франков – колоссальные деньги по тем временам – выкупить книги Джойса на аукционе, потому что француз – хозяин квартиры всё оставшееся от Джойса стал выставлять на аукцион. Собственно, таким образом до мирового культурного сообщества и дошёл архив, и мы сегодня глубокомысленно рассуждаем, что есть Джойс... А вот о Поле Леоне забыли. Забыли, как его схватили – трудно еврею уцелеть в оккупированном Париже, как его отправили в концлагерь, где он и умер. Такая вот история. И подобных историй – сотни, уж поверьте мне.

Межвоенная эмиграция первой волны одарила мировую литературу блестящими именами. Помимо уже названных, второе поколение первой волны выросло и представило новый пласт имён – Поплавский, Газданов, Яновский, Чиннов, Иваск и др. Ну кто сегодня знает Игоря Чиннова? Во всём блеске его ироничного, отточенного, броского стиха! –

Да, мы эмигранты, «переселенцы»,

«Отщепенцы»...Что ж, не грусти.

Из Флоренции, родной Фиоренцы,

Флорентинцу Данте пришлось уйти.

Могила в Равенне. Fiorenza mia...

Но все флорентинцы знают о нём.

...Приятный сюрприз будет, если Россия

Эмигрантских поэтов почтит... потом.

Свезут, реабилитированных посмертно,

На Литераторские мостки,

И уже не будет, почти наверно,

Ни одиночества, ни тоски.

НЖ, № 115, 1974

Или вот ещё:

Мотаться нам да маяться

(Земное безобразие),

Мочалиться, мытариться,

А всё-таки мечтается,

Иллюзии, фантазии...

Мечтается, миражится,

Поётся, куролесится,

Душа блудница, бражница

Невестится, куражится,

Несёт-то околесицу.

Потараторь, голубушка,

Потарабарь, неумница,

А после сразу бухнемся

С тобой в тартарары.

НЖ, №90 1968

– Давай всё же проясним временные границы волн эмиграции, хотя бы условно, и попытаемся определить сущностные константы каждой из них. Ведь не будет преувеличением сказать, что между их представителями и их текстами просматривается если не пропасть, то существенная разница. Мировоззренческая, эстетическая…

– Итак, перед Второй мировой войной мы видим сложившуюся русскую диаспору во всех странах её рассеяния – живущую в полноценном диалоге с европейской культурой. Но вот начинается Вторая мировая война. Европа погружается совсем в иной сюжет – и жизнь диаспоры замирает. Контакты между очагами диаспоры в странах рассеяния прерываются – а вот связи в каждой отдельной стране проживания укрепляются. Дело в том, что к концу 1930-х мы уже можем говорить об изменении коллективного менталитета русского эмигранта второго и следующих поколений: это уже не апатрид, не refugee, а француз, немец, болгарин, серб... Родина для члена русскоязычной диаспоры – это страна, где он живёт. Русскоязычное сообщество не воспринимается коренным населением (и оккупантами, кстати) как эмигрантское; теперь они – такие же военнообязанные, военнопленные, узники концлагерей – и товарищи по Сопротивлению…

(Или – коллаборационисты, а такие были, но о сотрудничестве с наци мы сейчас не говорим, это отдельная, крайне запутанная тема.)

– Вообще, стоило бы и здесь разобраться – что и как и почему. Всё имеющее отношение к событиям Второй мировой войны нуждается, наверное, в подробном и тщательном анализе. Тема коллаборационизма с Гитлером части эмиграции в том числе. В то же время именно эмиграция, в первую очередь «Новый Журнал», сыграла заметную роль в открытии второго фронта, в создании эмоционального фона и общественного мнения в поддержку второго фронта, этого нельзя забывать.

– Если в двух словах, раз уж спрашиваешь, то для части русскоязычной диаспоры поддержка Гитлера казалась возможностью продолжить борьбу с совдепией, которая виделась бóльшим злом, нежели гитлеризм. Ведь о том, что происходило в концлагерях, стало известно лишь после войны. Скажем, о Холокосте правительству Черчилля впервые доложил польский разведчик Витольд Пилецкий – так называемый «Отчёт Пилецкого» – и ему не поверили! (Не могу удержаться и не добавить хоть несколько слов об этом удивительном человеке: офицер Армии Крайовой, он работал в подполье, добывая данные – в том числе и о том, что происходит в концлагерях; был одним из организаторов восстания в Аушвице, бежал, участвовал в Варшавском восстании 1944 года. А в 1948-м в советской Польше был казнён как английский шпион...)

---

  Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку

---

^[1] Союз послов – объединение послов Российской империи в эмиграции.

^[2] Земгор (Главный по снабжению армии комитет Всероссийских земского и городского союзов) – структура по распределению государственных оборонных заказов в Российской империи (1915) на базе земств и городских дум. В эмиграции восстановленный Земгор стал посредником в распределении помощи для русских беженцев.

^[3] Refugees – беженцы (англ.).