Град человечий

Родилась и живу в Одессе. Поэтому все мои герои рано или поздно оказываются у моря, в море, на море и всегда с морем.

В 1997 году окончила Одесский государственный экономический университет – по расчёту. А в 2004-м – Одесский университет им. И. И. Мечникова, факультет социальной психологии – по любви.

Становиться писателем я не собиралась. Увлекалась сказкотерапией, работала с клиентами, сочиняла сказки. А потом вдруг обнаружила, что закончила первый роман.

Пишу и живу в жанрах мистики, фэнтези, научной фантастики, магического реализма, сказки – в ход идёт всё, что позволяет выйти за гра­ницы обыденности и однозначности.

Психологическое образование и писательская практика научили меня смотреть на текст как на часовой механизм, в каждой детали которого есть смысл. С интересом занималась литературной критикой. С 2020 года рецензии на книги выходили в альманахе «Huxleў».

У рассказов довольно широкая география. Они печатались на рус­ском языке в журналах «Знание – сила», «Новый свет», «Машины и механизмы», «Новая юность», «Радуга», в антологии «Настоящая фантастика», альманахах «Астра-нова», «Дерибасовская-Ришельевская», «Южное сияние», а также в электронных изданиях: «Мир фантастики», «Гостиная», «Артикль», «7 искусств» и др.

В 2023 году рассказ «Лабиринт Эмиля» вышел на английском языке в The Digital Aesthete anthology (UFO Publishing) и в 2024-м – рассказ «Вопреки всему» в журнале PodCastle. В 2026-м «Лабиринт Эмиля» был опубликован на китайском и французском языках.

Романы «В коконе» и «Победить нельзя проиграть» стали соответственно лауреатом и дипломантом премии имени Паустовского. В 2026-м рассказ «Я – венский» получил вторую премию конкурса «Одесссиада».

Время от времени я участвую в литературных экспериментах. Так, я была автором «Театра ушей», где зрителям завязывали глаза и читали тексты, которые они воспринимали только на слух. Также я соавтор в романах-буриме «Не судите чёрных овец», «Ямщик, не гони самолёт», «Исчезла!», «Происшествие в Южной Пальмире».

Сейчас веду литературную студию «Зелёная лампа» при Всемирном клубе одесситов. Работать с творческими людьми – всё равно, что пасти котов, но пока справляюсь.

Град человечий

1

– Мне сказали, я могу обратиться к вам.

На скамью подсаживается мужчина.

Я не спешу поворачивать голову, не спешу кивать. Зрительный образ только сбивает. Ощущения надёжнее. В большинстве случаев уж точно.

Чувствую тепло, тревогу. И ещё – силу. Странное сочетание.

Позднее утро. Осень. В церкви Святого Августина покойно и тихо. Как и все базилики Рима, она уходит в не­обозримую высь и даль, совершенно не волнуясь о конечности городских кварталов.

Свет едва просачивается через боковые окна под сводами и шарит по мозаичному полу, будто нищий, уронивший денарий.

Мы сидим в конце, люблю это место. Слева от меня «Мадонна ди Лорето», и мне знакома каждая трещина на стоптанных пятках склонившегося пилигрима.

– С чем вы пришли? – я наконец поворачиваю голову, и узнавание вспышкой прошибает насквозь.

Нет, показалось. Выдыхаю. Та же поджарая фигура, тонкий длинный нос. И взгляд похож – пронизывающий, беспокойный, ищущий. Но мужчина другой.

– С бедой, – говорит он. – Моя дочь… влюбилась.

Едва сдерживаю ехидную улыбку. Хоть базилика Святого Августина и славилась своими прихожанками-куртизанками, но, увы, у меня другая специфика.

– Вы ошиблись, – поднимаюсь, собираясь уйти.

– Постойте, – мужчина говорит неожиданно громко, и это заставляет меня остановиться. – Она пропала. В Колизее. Месяц назад. Карабинеры всё прочесали. У полиции нет зацепок.

Колизей…

В памяти всплывают репортажи о других пропавших подростках. За последний месяц пять или шесть исчезновений. Центр Рима, среди бела дня, все пропали бесследно. Но пока не прозвучало слово «Колизей», это были просто неприятные новости.

Разворачиваюсь и тяжело опускаюсь на скамью. Сердце бешено колотится, как тогда, три года назад. Совпадение? Вряд ли. Но если так – хватит ли у меня сил снова погрузиться в ад?

Поднимаю голову. Свиток в руках Исаии на фреске Рафаэля разворачивается бесконечно долго. Я хочу узнать правду. И я узнаю её.

– Хорошо. Расскажите всё с самого начала.

– Вы мне поможете? – мужчина неловко, будто с непривычки, улыбается.

– Постараюсь, – сухо заявляю я. – Так что там у вас случилось?

– Марко, – он протягивает руку.

– Камилла, – я жму руку в ответ. – Можно Кэм.

Он кивает – ритуал знакомства пройден. Больше нет поводов оттягивать разговор, хоть я вижу, как сложно ему начать. Марко поджимает губы, собирается с мыслями и, глядя перед собой, вглубь блестящего золотом алтаря, говорит:

– Лея – трудный подросток. Я сам где-то виноват. Всё её детство был занят работой. Так получилось. Она ждала меня, иногда не ложилась спать. А я приходил и первым делом проверял уроки. Часто злился. Хотел, чтобы выросла толковой. Перестарался… Потом начался подростковый бунт. И всё же – между нами была ниточка доверия, пока не появился он…

– Кто он? – вопрос больше нужен Марко, чем мне ответ на него.

Кажется, уже знаю правду – голую и уродливую. Почему-то именно её наша фантазия рядит в самые чистые, романтичные одежды.

– Никогда его не видел. Не знаю, кто он. Но после встречи с ним Лея стала... Это случилось так быстро. Всего лишь школьная экскурсия в Колизей. Последний год. Я обрадовался. Надеялся, переключится со своих дурацких компаний, историю подтянет. Она вернулась с горящими глазами. Думал, экскурсовод попался толковый и сейчас мне Лея расскажет про веларий, навмахии, бои с дикими животными… Но она сказала другое…

– Сказала, что встретила гладиатора, – ставлю точку в его неумелых признаниях, хочется быстрее пройти этот кусок беседы. – Настоящего. И что в восторге от него. Доверилась вам, а потом пожалела. С тех пор она забросила друзей, её взгляд стал отсутствующим, ночью плохо спала. Рвалась к Колизею по поводу и без повода. – Глаза Марко округляются, он так удивлён, что забывает нервничать. – Все признаки влюблённости налицо. Только это не влюблённость.

– Да… Откуда вы знаете?

Откуда я знаю? И правда, откуда. Мамма миа!

– Работа у меня такая, – холодным тоном отрезаю свой поток мыслей и его вопросы.

Марко продолжает, я слушаю, хотя история до дрожи не нова. Вмятины властных пальцев Аида на нежном бедре Персефоны. Рот девушки открыт в беззвучном крике. Аиду нет дела до её чувств, он поглощён своим желанием обладать. Под рукой Бернини оживал мрамор. Под другой рукой размягчается граница видимой обычному глазу реальности. Знаю только двух людей, кто умеет это делать. Один из них – я. Второй – мой старый знакомый, которого поклялась больше не вспоминать. А теперь придётся.

Надо собраться. Марко пришёл не поговорить. У него пропала дочь. Единственная. Рыжие волосы и веснушки от мамы-ирландки, которая рано умерла. Дедушек, бабушек нет. Всё время подросшая дочь проводила в сомнительных компаниях, из-за этого они с Марко часто ссорились. Одержимость корейскими дорамами. Сквады, айдолы, ковены со всеми вытекающими – жертвовать собой хорошо, девочка должна быть идеальной, послушной, вечно ждущей Его, главного героя, который придёт и спасёт…

Запоминаю все детали – когда начнётся работа, каждая мелочь ставит на кон слишком много. Церковь Святого Августина схлопывается до одного образа рыженькой девушки. Она смотрит на меня чуть улыбаясь, будто извиняясь.

Поглощённые разговором, мы с Марко не замечаем, как начинается вторая утренняя служба. Выходим на улицу, чтобы не мешать.

Вроде бы я задала все вопросы, но что-то мешает попрощаться с Марко. Стая чаек с криками пролетает над головой. К Замку Ангела, конечно. Им всегда нравился неуклюжий громоздкий мавзолей Адриана.

Медлю на ступеньках церкви, прокручивая в голове образы. Золотой алтарь базилики. Грязные пятки паломников. Исайя Рафаэля, похожий на Моисея Микеланджело. Подражание. Голая правда. Культ жертвы. Святой Августин. Град Божий…

Ладно, надо идти. Наклоняю голову. У моих туфель что-то поблёскивает. Поднимаю – серебристая заколка для волос, в ней запутался яркий рыжий волос. Заколка сверкает, будто её только что обронили. Персефона? Или Аид, боровшийся с Персефоной?

Я оглядываюсь по сторонам – Рим всё тот же, земля пока не разверзлась.

– Он был здесь.

– Кто он?

Марко возвращает мой недавний вопрос. Так же, как и я, он уже знает ответ.

2

«Откуда я взялась такая? – думает Камилла, глядя в заштрихованное дождём окно автобуса или в пустое небо иллюминатора, или в летнюю пыль, или в осенний туман. – Где мой дом? Куда я постоянно бегу?» Перед нею всегда только дорога, бесконечная дорога.

Нет, дом, конечно, у неё есть. Вернее, был. Она родилась в Одессе. Из этого далёкого прошлого она помнит папу с гитарой, помнит, как он поджимал губы, подкручивая колки. И ещё – мамин запах. Мама никогда так вкусно не пахла, как в то последнее одесское лето – лето надтреснувших арбузов, голых пяток, горячего песка и неясной тревоги.

Потом они собирали вещи. И это казалось даже интересным. Только мама с папой постоянно ругались. Много каких-то бумаг. Телефонных разговоров. Серь­ёзные лица родителей. Она не понимала ничего. В шесть что там поймёшь. Но чувствовала – как прежде не будет. Привычный мир её будто выталкивал из себя. Будто там было мало места. И для неё не осталось совсем.

И началось. Поезд. Чемоданы. Самолёт. Дождливый Рим. Они едут куда-то за город. Селятся в каком-то доме. Они мокрые, дом чужой. Надо спать в незнакомом месте. Камилла лежит, не шелохнувшись, боясь потревожить маму и пытаясь понять, дом ей друг или враг. Весь октябрь они ждут решения. Родители всё чаще повторяют слово «эмиграция». Каким-то чутьём она знает – в Одессу они не вернутся.

Рим красивый – белый камень, яркие витрины магазинов, – но семья там бывает редко. Мама и папа заняты. Ищут работу. Её оставляют с хозяевами дома – те не говорят по-русски, и Камилла быстро схватывает итальянские слова. «Scusa», – охает она, когда роняет чашку. «Ciao», – прощается с родителями, когда те уходят. Новые слова ей нравятся. Повторяя их, Камилла успокаивается. Новые слова – её друзья.

Стоит ей привыкнуть к дому, они снова собирают чемоданы. Мама рада. Папа не очень. Самолёт в Нью-Йорк. Камилла смотрит на крыло самолёта, на пушистые, уютные облака, потом переводит взгляд на маму, папу, толстяка – тот сидит через проход и постоянно вытирает лоб платком. Ей становится не по себе. Что-то со взрослыми не так. В животе начинает дрожать. Это страх, догадывается Камилла. И будто смотрит на него со стороны. Страх ей не друг. Не хочется его пускать внутрь, но он лезет к ней сам. Взять маму за руку? Но та слишком занята перепалкой с папой. Стараясь не смотреть на людей, Камилла цепляется взглядом за облака – так надёжнее.

В Нью-Йорке всё не складывается. Мама с трудом находит работу. А папа с лёгкостью – новую семью. Камилла меняет третью школу. Она растёт в тени маминых расстроенных чувств. Изучает Центральный парк вдоль и поперёк – старается поменьше бывать дома, чтобы не погружаться в отчаяние мамы, оттуда ей потом ни за что не выбраться. Бойфренды у них с мамой появляются одновременно. В квартирке в Бруклине наступает покой, но Камилла уже не хочет оставаться дома. Оказывается, мир за пределами её жилища годится не только для того, чтобы прятаться, им можно наслаждаться.

В шестнадцать Камилла собирает чемодан и летит в Лондон. Вытянутый вверх Нью-Йорк и раскинувшаяся вширь Америка вдруг становятся скучными. Во всём виноват её бойфренд Пол. Он водит её по спектаклям. Он водит её по музеям. Он показывает ей смыслы того, о чём она раньше не задумывалась. И за огромным красным полотном в музее современного искусства ей открывается новое, ни на что непохожее пространство с бесконечными анфиладами дверей к тайне. Пол зачислен в Уимблдонский колледж искусств. Он хочет стать режиссёром. Она – на подготовительный год в университет искусств Лондона. И ещё не знает, чего хочет. Поймёт потом.

Но ясность не приходит. Только хаос. В кампусе слишком много людей. И негде от них спрятаться. Кто-то тащит гипсовую голову по коридору. Её соседка по комнате сушит феном акварели. Недалеко, в общей кухне, ночь спорят, что важнее: техника или концепт. Она пытается дочитать Бергера, но в голове туман и смысл строк не доходит до сознания.

«Мужчины действуют, а женщины выглядят…».

Бергер утверждает, что внутри неё есть кто-то, кто смотрит, и кто-то, на кого смотрят. Но где в этом всём она? Камилла шёпотом повторяет цитаты, соседка Люси оглядывается и ухмыляется. «Искусство видеть» Бергера студенты таскают в рюкзаке, как когда-то коммивояжёры Библию.

С Полом они видятся всё реже – у него взрослые друзья и взрослые мысли. Камилле кажется, это не его мысли. Но с тусовкой колледжа искусств не поспоришь.

Женщина для мужчины всего лишь объект? Товар? Она не хочет верить Бергеру, но идея не отпускает. Выходит, искусство – не новая дверь, а круговая галерея: сколько бы ни сделал шагов, вернёшься на старое место?

Камилла оканчивает год и принимает решение, которое до неё приняли тысячи людей, пытавшихся исцелиться от разочарования. Она уезжает в Париж. По-английски, толком не попрощавшись с Полом. В голове свободно и пусто. На душе тоже. Её жизнь – фантики от кем-то съеденных конфет. Их вкуса она не знает, хоть на каждой обёртке написано «дом».

Часть денег – от мамы, что-то – от подработки в галереях – и Камилла поступает в Парижский колледж искусств. Лувр и Оранжери, Орсе и центр Помпиду, музей Пикассо и Клюни. Она впитывает и не может напитаться. И улицы – точь-в-точь одесские, только до блеска начищенные благополучием. Но вечером ей добираться в крошечную квартирку в семнадцатом округе.

За год Камилла обрастает друзьями. Если у тебя есть квартира, неважно какой метраж, в неё вмещаются все однокурсники из общежития плюс бутылка вина с каждого. Они ведут умные разговоры, почти как когда-то Пикассо и Дали, Хемингуэй и Фитцджеральд. А она почти «хозяйка салона», Гертруда Стайн.

Снова и снова к ней на вечеринки приходит Гай, художник. Дарит цветы – сорванные на ближайшей клумбе, подозревает Камилла. А потом картину. Девушка на картине мягко улыбается, и Камилла узнаёт свои черты. Бергер с его «объектами» и «субъектами» навязчиво лезет в голову, но она делает вид, что никогда не читала эту книгу.

Они выдерживают три года взлётов и падений, измен и «это последний раз», страстных ночей и холодных недель отчуждения.

Камиллу спасает мама: неожиданно предлагает провести отпуск в Риме. Не думая, она соглашается.

Приземлившись в аэропорту Фьюмичино, Камилла с удивлением отмечает, что уже была здесь. Когда-то давно, в прошлой жизни.

Видит маму – похорошевшую, с новой стрижкой и с новым мужем – и вспоминает, как приятно от неё пахло в то последнее лето в Одессе.

Они прогуливаются по улицам Рима. Как же он ей нравится, всегда нравился! Поднявшись по белоснежной лестнице на площади Венеции и осмотревшись, она уверяется – её место здесь.

Набирает Гая. Слушая возню и женские возгласы, чётко говорит в трубку:

– Я не вернусь.

3

Мы прощаемся с Марко на пьяцца Навона. В растерянности смотрю ему вслед. Что дальше? Его дочь в серьёзной опасности. В другое время я бы пошла в Колизей немедленно, не считаясь с тем, есть у меня силы или нет. Силы бы нашлись, но дело ведь не в них.

Пытаясь собраться, оглядываюсь по сторонам, фиксируя детали. Палаццо Памфили, белые зонтики кафешек, разноцветные люди без имён и характеров, обелиск Агонале, фонтан Четырёх рек. У фонтана уличный музыкант поёт под гитару:

She tied you to a kitchen chair

She broke your throne, she cut your hair

And from your lips she drew the Hallelujah.

Поверх всего этого память старательно выводит слово «предательство». Оно поглощает меня целиком, заставляя чувствовать боль там, где болеть нечему. А ведь фонтан за спиной музыканта – тоже предательство. Борромини и Бернини – вечные соперники. Одному не хватало уверенности, а другому порядочности. Но правды ради – кто, кроме Бернини, мог бы заставить идею Борромини так полно ожить в мраморе?

Я поворачиваю в сторону Ватикана. Живу на другом берегу Тибра, но домой хожу пешком. Так сцепка с городом сильнее, надёжнее. Ныряю из улочки в улочку, туристу там недолго заблудиться, но у меня карта Рима отпечатана в голове. И та, которую никто не видит, тоже. Ходьба успокаивает, возвращая мысли в рабочее русло.

Вот уже три года, как это стало моей работой – водить людей в черновик Рима.

Все видят дворцы, площади, лестницы, улицы Рима. Все восхищаются – вот, смотрите, I век нашей эры, а вот, смотрите, XVI! Вот, смотрите, Рафаэль, а вот Микеланджело. Но у Рима есть черновик, вернее, много черновиков. В некоторых дома ещё строятся, улицы только прокладываются, на месте Колизея ещё искусственное озеро, и обеденная зала Золотого дома вращается вокруг императора. В других Рафаэль только рождается, а Леонардо неудачно подбирает краски для «Тайной вечери». Вариации недорисованного, недостроенного Рима, наброски. Всё это постоянно редактируется и меняется, чтобы, сформировавшись, выплеснуть окончательную версию в нашу привычную реальность.

Прохожу по мосту к замку Ангела. Измельчавший Тибр блестит на полуденном солнце нарядной лентой в волосах юной девушки. Волосы рыжие, как затенённая илом вода. Девушка ещё ничего не знает и потому улыбается. Но справа уже нависает громада замка. Мавзолей, форт, папская цитадель, тюрьма, несколько светских зал, которые, впрочем, так и не сделали замок дворцом.

Именно здесь я включилась первый раз. Солнце отразилось от фигуры архангела Михаила, ослепило. Я почувствовала тряску, будто пробиралась по салону самолёта, попавшего в турбулентность. Пошла напрямик без очереди – никто не остановил, не спросил билет. Контуры привычного бронзового архангела путались с мраморным, которого уже давно не существовало, оттого казалось, что фигура дёргается в странном танце. На лестнице мелькнул нескладный, будто вырезанный из бумаги, человек, на плече у него сидела большая чайка. Из пыточной доносились крики, факелы смолили. Замок мигал, то проявляя гробницы Адриана, то снова пряча их в толщу времён. Тогда я ещё не понимала, что происходит. Позже осознала: навстречу вышел смотритель, но не стал гнать. Меня вели, со мной знакомились. И я понравилась. У каждого разлома есть свой характер, своя сущность, если хотите. И допускают они людей к себе так же, как мы выбираем друзей.

С Колизеем контакта не получилось. Три безуспешных попытки – по разу на каждый год с тех пор, как ушёл Алекс. Эта будет четвёртой.

Минуя замок, сворачиваю на пьяцца Кавур – попугаи галдят в высоченных пальмах, суматошно перелетают от одной к другой. Прямо как мои мысли сейчас. Жаль, у них нет таких красивых зелёных хвостов.

Опускаюсь на скамейку, смотрю в небо.

Когда прошла через разлом в свой первый черновик, я кое-что поняла. Там лепится не только история Рима – и человек тоже. Если повезёт, можно собрать себя заново. Или окончательно потерять. Открытие поразило, я не выдержала и сболтнула коллегам. Те упросили открыть черновик для них тоже. На свой страх и риск я сделала это. Обе изменились – не к лучшему и не к худшему, просто стали другими. Видимо, такими они себе нравились больше. От них потом и пришли мои первые клиенты.

Делаю глубокий вдох и выдох в два раза длиннее. Повторяю, пока дыхание не успокаивается. Попугаи в кронах пальм на миг затихают – редкий момент, будто специально для меня мир останавливается. Пользуюсь этой паузой.

Итак, юная девушка Лея, склонная к драматизму и к поиску героя. Рыжеволосая Офелия на картине Милля ещё не умерла, но всё дело к тому. Она наивна, красива и внушаема. Пруд написан в таких живых красках, что смерть можно и не заметить… Чувствую укол ревности, но отстраняюсь от эмоции, как от окна, из которого дует.

И ещё деталь – заколка с рыжим волосом на ступеньках базилики Святого Августина. Это слишком далеко от Колизея. Лее удалось сбежать? Алекс решил выбраться из черновика? Обронил случайно? Оставил намеренно? Зачем?

Вопросы, которые рождают ещё больше вопросов…

Не замечаю, как темнеет.

– Синьора, – подходит полицейский, – у вас всё в порядке?

– Да, да, – торопливо отвечаю, хотя хочется сказать совсем другое.

Я в полном дерьме, синьор полицейский. Мой бывший украл подростка, и мне надо с холодной головой решить этот вопрос. Кстати, вы знаете, что такое черновик Рима?

Представляю, как говорю это, и губы расплываются в дурацкой ухмылке.

Полицейский вежливо улыбается в ответ. Счастливчик, не знает, каких откровений избежал.

Добираюсь в свою холостяцкую квартирку недалеко от станции пригородных поездов Сан-Пьетро. Холл, мраморная лестница, боковой пролёт. Поднимаюсь, сбрасываю сумку на пол, освобождаю ноги от кроссовок. Сразу ставлю чай, чтобы согреться. По вечерам здесь промозгло, как в Нью-Йорке, когда ветер с залива. Home, sweet home.

Пока чай остывает, включаю ноут, проверяю почту. Марко обещал прислать фото Леи. Но фото нет, зато я натыкаюсь на другое письмо.

Привет, малышка! Как дела? Давно не виделись!

Давно не виделись, Алекс? Да, мамма миа! Кое-кто не соизволил даже попрощаться! Подушка летит в стену, репродукция «Олимпии» Мане покачивается в сторону, но не падает.

На глазах выступают злые слёзы.

Как дела? Дела отлично! Жди, скоро встретимся.

4

Камилла зачарована Римом. О чём они спорили в Лондоне? Что она искала в Париже? Всё здесь!

Рим нанизан на ось веков. Сейчас ты бродишь по Палатинскому холму, поражённый размахом мании Нерона, через полчаса уже идёшь мимо магазина, где продаются папские сутаны и накидки. Сидя в кафе за бокалом вина, можно одновременно разглядывать стену театра Помпея, средневековую башню и рос­пись какого-то офисного здания в технике гризайль эпохи Возрождения.

Музеи здесь будто вывернуты наизнанку – прямо на улицы, во дворы жилых домов, под случайный взгляд прохожего. Искусство, к которому она всегда шла, затаив дыхание, с трепетом в сердце, в Риме так же обыденно, как тот пресловутый бокал вина. В меню уважающих себя ресторанов нет чая и супа. Недопустимо будничная еда, лишённая всякой эстетики. Как и убранство церквей не предлагает прихожанам репродукции Караваджо и Рафаэля. Исключительно подлинники.

Всё твоё – бери, что сможешь унести. Камилла хватает пригоршнями и рассовывает по карманам, пока те не трещат по швам. Не считаясь с затратами, она снимает маленькую квартирку в центре: с одной стороны фонтан де Треви, с другой – Пантеон. Мама помогает ей обустроиться. Камилла ходит по виллам и дворцам, которые в Риме гораздо интересней музеев, мама – по магазинам. Обе в восторге.

Первые месяцы Камилла летает по Риму, кажется, сам Гермес одолжил ей крылатые сандалии. И даже работа находится быстро – она водит группы туристов и взахлёб рассказывает о городе. На её счету Парижский колледж искусств и три языка: английский, французский, русский. Скоро в арсенале будет итальянский.

«Пьяцца де ла Минерва, – говорит туристам Камилла, – в центре: древний египетский обелиск. Это всё, что осталось от храма Исиды. Говорят, под храмом были катакомбы – ими часто пользовалась Клеопатра, чтобы наведаться к Цезарю. Позже над храмом выстроили церковь Святой Марии над Минервой. Она славилась тем, что давала приют старым девам и даже успешно выдавала их замуж. Куда ни копни, все культурные слои решали женские вопросы – Исида постаралась. Но многие идут на площадь лишь посмотреть на статую слонёнка, выполненную Бернини. Учитывая, что мастер никогда не видел слонов, у него неплохо вышло, согласитесь. Заметьте, слонёнок улыбается, думаю, он просто посмеивается над своим поросячьим хвостом».

И туристы тоже посмеиваются. Они довольны. Камилла тем более.

Мама уезжает в Штаты, Камилла остаётся одна.

Год пролетает незаметно. Крылатые сандалии приходится вернуть Гермесу, аренда слишком дорогая, и Камилла начинает ходить по неровной брусчатке римских улиц. Оказывается, улицы грязные, с удивлением замечает она. Тибр, если присмотреться, мутный. В метро она категорически не спускается, задерживать дыхание на сорок минут пока не научилась. Ни в одном туалете не закрывается задвижка – даже если задвижки три, две из которых прибиты шурупами вместо гвоздей, всё равно не работает ни одна.

Камилла свыкается и с таким Римом, полностью погружаясь в работу. Дни просиживает в библиотеке над старыми книгами и газетами – туристов надо чем-то удивлять.

Узнавая город всё больше, она понимает: самое важное ускользает от глаз. Дома те же, картины не меняются, Пантеон и фонтан де Треви стоят на месте. Термы Каракаллы разрушены ровно настолько, насколько им и положено к этому году. Собор Святого Петра предваряет колоннада, а вход в Ватикан – огромные очереди. Всё так.

Но чутьё говорит – что-то не сходится. Она буквально видит, как за привычным фасадом бурлит и рвётся наружу нечто иное, словно мышцы играют на теле Дискобола. Только в отличие от мраморной статуи древнегреческого атлета, там, под всеми монументальными покровами, Рим живой. Три раза она перечитала «О граде Божьем» Святого Августина. Ни один земной град не вечен, даже Рим. Град Божий всегда сильнее. Град Божий – истинная родина души. Может быть, то, что она ощущает, – это и есть Град Божий? Рим настоящий, Рим – родина цивилизованного человека. Что ты знал, Святой Августин? Что зашифровал в своём послании?

Камилла не ведёт счёт времени, зато время считает: её морщины от долгого сидения за книгами, её сломанные ногти, до которых ей нет дела, её протёртые на локтях свитеры. Что если она всё придумала? Камилла вдруг трезвеет. Надо выбросить это из головы.

Она проводит экскурсии – посмотрите сюда, посмотрите туда – её безучастный голос доносится будто со стороны. Туристы зевают от скуки, она бы на их месте тоже зевала.

В базилике Святого Августина группа стоит перед «Мадонной ди Лорето». Камилла говорит заученные фразы: мадонна писана с куртизанки, и как это в стиле Караваджо – переиначить образ, вызвав у заказчика смесь шока и восхищения.

Яркая вспышка света, Камилла жмурится:

– Зачем вы это сделали? – набрасывается она на туриста из своей группы, который включил подсветку у картины. – Караваджо не смотрят со светом! Теряется весь смысл кьяроскуро!

Высокий мужчина оглядывается и спокойно говорит:

– Я знаю. Хотел вас взбодрить. Мне показалось, вы вот-вот упадёте в обморок.

Он улыбается, а Камилла в растерянности молчит. Кто-то увидел её насквозь, не задав ни одного вопроса. На душе становится тепло и уютно. Давно забытое вдохновение по капле возвращается к ней.

Камилла вспоминает все шутки и забавные факты, туристы посмеиваются, и до конца экскурсии не скучает никто. Время от времени она поглядывает на мужчину. И тот тоже держит её взглядом. Камилла знает, что после экскурсии он подойдёт к ней. Не может не подойти. Так и происходит.

– Алекс, – он протягивает руку, из-под рукава свитера выглядывает потёртый кожаный браслет, похожий на гладиаторскую армиллу. – Может, как-нибудь прогуляемся?

И он тоже знает, что она согласится. И она соглашается.

– Я недавно в Риме, – замечает между делом Алекс. – Кстати, хотел спросить: мы были в базилике Святого Августина – это тот Августин, который написал «О Граде Божьем»?

В её голове всё путается и одновременно становится на место.

5

– Как это будет? – спрашивает Марко, его лицо серьёзно, карие глаза стали совсем чёрными, он растерян и хочет ухватиться хоть за что-то определённое.

Мне нечем его порадовать.

– Не знаю, – говорю и вижу, как вздрагивает его рука, капля кофе проливается на белую салфетку.

Мы сидим в кафешке у Витториано, с верхних террас лестницы Форум кажется не таким уж огромным. Чайка торопливо склёвывает остатки еды на соседнем столике, задевает крылом бокал. Тот падает, и я замираю, даже не пытаясь подхватить. Кажется, я бы успела, если б постаралась. Как до сих пор кажется, что могла бы что-то изменить в нашей с Алексом истории. Если б… А, ну его.

Бокал разбивается, чайка вспархивает и благополучно ретируется в сторону храма Сатурна. Отвечать за ущерб некому.

– Каждый раз всё по-новому, – пытаюсь неумело успокоить Марко и наконец отрываю взгляд от осколков бокала.

Марко, к моему удивлению, улыбается. Злая, нехорошая улыбка.

– Зря трачу время, – цедит он сквозь зубы и поднимается, бросая чаевые на стол.

Сейчас Марко уйдёт навсегда, и я ничем ему не помогу. Ненавижу, когда уходят навсегда. Быстро хватаю его за руку:

– Задайте ещё какой-то вопрос. Пожалуйста!

Его глаза цепляются за меня и наконец находят опору. Он садится и, кажется, успокаивается.

– Почему вы вообще согласились?..

Он прав. Я берусь не за всех.

Одно время ко мне потоком текли искатели Шамбалы, которую они почему-­то не нашли на Тибете, любители зависнуть в псевдодуховном кайфе и продлить послевкусие какого-то там ретрита на Бали, экзальтированные личности, желая ещё большей экзальтации, адреналинщики, которым наскучил парашют и паркур, а Эверест был слишком дорогим.

Обращались даже инстаграммные девочки – чтобы я «показала локацию». Но быстро передумали, когда узнали, что «на локации» нет связи и айфоны придётся оставить дома. Остальным я отказала сама. Они бы всё равно не прошли.

– На пороге не притворяются и не играют. Вы пришли ко мне без маски. А значит, черновик вас увидит. И впустит, если захочет.

Только сейчас замечаю, что всё ещё держу руку Марко. И он сжимает мои пальцы. Очень сильно, до боли. Это не романтическое касание. Так люди хватаются за перила моста перед тем, как прыгнуть вниз. Он абсолютно беззащитный сейчас. И я проникаюсь уважением. Признать свою слабость бывает очень сложно.

Марко постепенно приходит в себя и отпускает мою руку. Смущается, прячет свою в карман брюк. Неловкое движение. Кажется, он перешёл привычную границу и сам не понимает, как это произошло.

– Я должен подготовиться?

– Вы уже готовы. Время нужно мне.

– Зачем? – в голосе Марко удивление. Будто на барной стойке он выясняет, что бармен не умеет готовить коктейль. А по счёту уже заплачено.

Открываю рот, и слова разбегаются в разные стороны. Мадонна, теперь мне, как Марко, придётся обнажить свои слабости. И руки, за которую можно ухватиться, нет.

– Я пока ни разу не прошла через разлом Колизея. И этот человек, который украл Лею… я знаю его. Слишком хорошо знаю.

Марко отстраняется. «Только не уходи сейчас!» – повторяю про себя, как мантру. Он смотрит в сторону, кадык дёргается. Бог знает, что Марко думает обо мне в эту минуту.

– Послушайте, – говорю торопливо, пытаясь перебить словами его сомнение, а оно есть, оно ощутимо витает в воздухе, поглощая крики чаек, болтовню посетителей за соседними столиками и вообще всё живое вокруг, – для нас двоих это очень важно. Я пойду в Колизей четвёртый раз. Раньше меня сразу выбрасывало. Но я шла туда одна, по своей воле. С попутчиком будет иначе. Вам ведь тоже не справиться одному.

Марко долго молчит, я терпеливо жду.

– Хорошо, – говорит он. – Вы не захотели отвечать на вопрос, как это будет. Тогда расскажите, как было. Мне надо знать.

Что ж, справедливо.

– Хорошо, – вторю я. – Слушайте.

Полгода после исчезновения Алекса. Возвращаюсь домой уставшая и злая. Ходили с клиентом в разлом через церковь Сан-Пьетро-ин-Винколи, день провели в черновике Средневековья, лавируя между мастеровыми, устанавливавшими статую «Моисея с рожками». Клиент-скульптор был ошеломлён моментом. Я же следила, чтобы его, ошеломлённого, не пришибли в процессе мраморной плитой.

На виа Корсо среди пёстрых вывесок замечаю надпись выцветшей краской. Латинские буквы. «Император Цезарь Нерва Траян Август устраивает великие игры в амфитеатре Флавиев по случаю дакийской победы в течение 123 дней». Сил нет, хочется домой, но я прикасаюсь к камню. Шум моторов стихает, и город заполняется голосами. Воздух становится плотнее и суше, камень – теплее. Виа Корсо больше нет, людская толпа в тогах несёт меня к громаде Колизея, он же амфитеатр Флавиев.

Мрамор Колизея сверкает на солнце. Цветные статуи в нишах напоминают манекены. Нахожу свою арку, свой номер. Женщинам наверх – таков порядок. А вот и моё место. С верхнего яруса арена кажется не такой уж впечатляющей. Декорации пальм и холмов уже установлены, идёт охота на диких животных. Утренний разогрев. Часть арены занимает белое пятно. Не туман, не марево, не облако – чистое не заполненное ничем пространство. Я уже видела такие пятна. По опыту знаю – именно в этом месте черновик себя редактирует, что-то меняет, дописывает, дорисовывает. Или постепенно стирает.

Оглядываюсь – похоже, моим соседям по лавкам это неинтересно, – юные римлянки судачат и прыскают со смеху, дети резвятся между рядами.

Если Алекс в Колизее, он должен быть на арене. Этому есть весомые доказательства. К тому же не дорисована арена черновика. Ключ всегда в этих белых пятнах – слепых зонах. Там стирается старое и рождается новое, там всё возможно.

Надо подобраться поближе к арене, только как? Рабу попасть в отсек для сенаторов крайне сложно, а женщина здесь почти раб. Есть двойные лестницы, конечно. Но они наверняка охраняются. Нарушить закон на глазах у всего амфитеатра… Да, черновик допускает вариации. Но не настолько, чтобы игнорировать городскую стражу.

Брожу между рядами, мешая детям играть. На меня то и дело посматривает женщина в синей стóле. Вызывающий цвет для Древнего Рима. Цвет траура и варваров. Просто так его носить не станут. На голову незнакомки накинута палла – уже припекает. Веларий только начали натягивать, тень входит в силу постепенно, она никуда не спешит. Впрочем, как и горожане Рима.

Обычные люди меня видят, но лишь отчасти. Стража не пропустит, но, если спросить потом, кому именно они преградили путь – женщине, мужчине, воину или рабу, ответить не смогут. А женщина в синей столе не только видит, но и рассматривает.

Когда наши глаза встречаются, она встаёт и подходит ко мне:

– Скоро выходить, не споткнись на ступеньках, – говорит она.

Смотрительница, догадываюсь я. В них всегда есть какая-то странность, отметина инаковости. Как и в том, с чайкой на плече, встретившем меня в Замке Ангела. Черновик не назначает смотрителя, он, скорее, чует человека, которому мог бы себя доверить. И если тот соглашается, версия черновика прорастает в нём, подобно нервным волокнам в нашем теле. Поэтому смотритель неизменно появляется там, где что-то угрожает разлому, идёт вразрез с текущей версией событий. Разрушая черновик, это разрушает целостность смотрителя тоже, и тот делает всё возможное, чтобы устранить «нарушителя», вывести за пределы разлома. Перечить им бессмысленно.

Но сейчас в голове бьётся только одна мысль – на арену вот-вот выйдут гладиаторы, и я увижу Алекса. Бросаюсь по лестнице вниз под прицелом всего амфитеатра. В спину летят выкрики: «Держите её!» Кажется, у публики появился новый кандидат на казнь. Ноги заплетаются, я падаю и лечу прямиком в слепое пятно арены.

– Говорила же, не споткнись, – укоряет чей-то голос.

Меня подхватывают под руки, и всё заканчивается.

Я снова на виа Корсо, гудки машин, окрики людей, современный итальянский.

Ко второй встрече с Колизеем тщательно готовлюсь. Исследую развалины, ищу рукописи. Изучаю схемы связывающих ярусы переходов. И когда разлом снова открывается, покорно иду в свой отсек. В этот раз Колизей слепит белизной. Намётанным глазом отмечаю – конструкция велария чуть другая, тент гораздо меньше, арену точно не закроет. Дожидаюсь, когда подготовка к морским боям навмахиям закончится. Нахожу боковой ход, ныряю туда. Воздух становится всё более тяжёлым. Ещё не вижу кладки, перекрывающей коридор, но понимаю – это тупик. Ход замурован. Сзади раздаются шаги. Смотритель, на сей раз мужчина со взглядом, в котором безумие и мудрость пьют на брудершафт, касается моего плеча.

Третий и последний раз я стою на жалких руинах былой славы. XVIII век подходит к концу, отныне камни амфитеатра воровать запрещено. Колизей объявляют святым местом в память о погибших здесь мучениках-христианах. Спорная версия, но черновик на то и черновик – всегда можно переписать. В середине арены, куда был прикован взгляд зрителей, теперь медленно поднимается аскетичный деревянный крест. Мастеровые натягивают канаты, и в одном из них я узнаю очередного смотрителя. Юноша, почти мальчик. У его ног трётся ягнёнок. Смотритель поворачивает голову, и мы встречаемся взглядами…

Замолкаю. Марко не спешит нарушать тишину. Должно быть, запутался окончательно.

– Я медик, врач скорой помощи, – начинает говорить Марко. – Привык доверять фактам. Но иногда… чтобы спасти… надо забыть всё, что знаешь… Так что я верю. Я верю вам, – голос звучит на удивление спокойно. – Значит, гладиатор. И моя дочь где-то рядом с ним… Что она делает там – полирует наручи, затачивает копья?

– Это лучший вариант, – откликаюсь я. – Главное, чтобы не подносила поленья для костров Святой инквизиции.

– Мы можем выбирать время черновика?

– Нет, это бессмысленно. Мы даже не знаем, какое нам нужно.

– Как же вы просчитываете путь?

Я улыбаюсь, хотя это не совсем уместно.

– Никогда не просчитываю. Я его чувствую. Иначе пути не будет.

Насторожённость Марко возвращается. Но он пересиливает себя. Другого выхода у него всё равно нет.

– Зачем моя дочь понадобилась этому вашему Алексу?

– Без малейшего понятия.

Рим у подножия лестницы гомонит на все голоса – деловой, быстрый, эмоциональный. Кроны пиний подпирают нереально голубое небо и контрастно-­белые облака. Чайки и попугаи носятся по Форуму, заявляя свои права на руины. Всё здесь знаю. Но каждый раз иду впотьмах.

Наш с Марко разговор закончен и в то же время ещё не начат.

– Когда выходим? – спрашивает Марко, нарушая мои раздумья.

– Завтра, – говорю и удивляюсь своим словам. А значит, решение верное.

6

Алекс не пропускает ни одной экскурсии. Платит. Но не задаёт вопросов, держится в стороне. И смотрит – не на картины, фрески, скульптуры, а на неё. Смотрит испытывающе, иногда с вызовом. Что он там хочет разглядеть, нервничает Камилла, она ведь ничего не скрывает, и надевает на работу новое платье и туфли вместо привычных джинсов и кроссовок.

После экскурсии Алекс задерживается, и они идут – куда-нибудь, лишь бы идти, лишь бы не сбился шаг, а с ним и беседа.

Голубь купается в лазурной воде фонтана перед Пантеоном. Лестница Тринита-­дей-Монти, которую окрестили Испанской, тонет в толпе туристов: никто не смотрит друг на друга, только в телефоны для селфи. Малыш гоняется за мыльными пузырями на Пьяцца-дель-Пополо. Официант собирает скатерть со столика, хлебные крошки падают на ярко-синюю туфлю туриста, ожидающего своей очереди в узком переулке. На перекрёстке пробка. «Сколько стоит твоя тачка?» – кричит водитель «ауди» парню на мотоцикле. Ветер гоняет туда-сюда обёртки и кульки у мусорника. Вдалеке воют сирены карабинеров. Рим мелькает, как кадры фильма, который Камилла смотрит в кинотеатре. Теперь-то она знает, что самое важное происходит в темноте зрительного зала, когда от случайного соприкосновения рук сбивается дыхание.

Лицо Алекса неуловимо напоминает поздний автопортрет Дюрера, где художник складывает пальцы, будто в благословении, прижимая к меховому воротнику. Тот же открытый, уверенный взгляд. В глазах – знание чего-то, о чём можно гадать веками, так и не разгадав. Камилла пока не понимает, это её привлекает или отталкивает.

Как и она, Алекс менял города и страны. Тоже родился в Украине, только в Киеве. И жил в Штатах, но на западном побережье. Потом уехал в Европу. Начал с Чехии. Перебрался в Вену. Теперь Рим. «Почему?» – спрашивает Камилла. «Я искал» – отвечает Алекс. И она замолкает, всё ж очевидно, он тоже искал смысл и своё пространство.

Они оба взрослели без пап. И оба понимают, как это – жить, не помня дома. И быть не такими, как все, – неудобными, слишком заметными и незаметными одновременно.

Океан был рядом, и Алекс начал с сёрфинга, потом перешёл на бигвейв, занимался вольной борьбой. Время от времени тренировал группы. Подрабатывал переводами. И писал картины, хоть живописи нигде не учился.

Они засыпают друг друга вопросами. И внимательно слушают ответы, принимая другого целиком и полностью. Так хорошо было, наверное, ещё до появления того злосчастного яблока. И до начала изгнания из райского сада.

Рим подходит к своим окраинам, туристов на улицах становится меньше, а тем для разговоров – больше. Алекс вызывает такси, они прощаются у дома. Он по-дружески обнимает её. Она и не ждёт большего. Нет, не ждёт.

Неделя идёт за неделей. Точное время и Алекс несовместимы, как средневековая живопись и техника сфумато. Не предупреждая, Алекс появляется на экскурсии. Или выныривает из переулка перед её квартирой. Или вырастает на дороге, куда бы Камилла ни шла. Он был честен с ней, как на исповеди, но она не знает, где он живёт. Да и телефон до сих пор не дал. И её номер не спросил.

Зато выслал на электронную почту фото своих картин. Везде море. Гневное, непокорное, бушующее. Взгляд прикован к живописным гребням, так что не сразу замечаешь крошечные человеческие фигурки на огромных волнах вдалеке от берега. Им не выстоять против стихии, дело идёт к трагедии. Но Камилле не верится, что Алекс рисовал именно это.

На ум приходят гнилые фрукты на картинах Караваджо и грязные ногти его моделей. Мелочи, которые меняют восприятие всей картины. Но ей пока ничего менять не хочется.

С последней встречи проходит восемь дней. Алекса нет. Камилла чувствует зияющую пустоту и ничем не может её заполнить.

Хэллоуин, весь город в тыквах и скалящихся черепах. Она покупает маску мёртвой невесты, сама не знает зачем.

В семейном ресторанчике недалеко от дома, куда она ходит обедать, официант выносит ей столовые приборы и новости: «А вы слышали, синьора Кэм, с моста Святого Ангела сорвался какой-то сумасшедший иностранец. Не выжил. Тело нашли на вторые сутки».

Камилла смотрит на блестящую на солнце вилку и видит поджарую фигуру Алекса, он легко запрыгивает на широкие перила моста и делает шаг в пустоту. Она хватается за телефон – но номера нет! Судорожно пролистывает новости, находит фото, но кого там узнаешь. А ведь синие джинсы – те же. Ужас расползается по телу, руки немеют, телефон падает на пол.

– С вами всё в порядке? – голос официанта доносится будто из трубы.

– Нет, – говорит Камилла, встаёт и уходит домой.

Открывает дверь и садится прямо на пороге. Слёзы были бы облегчением, но она не способна плакать. «Ты не можешь вот так уйти! – говорит Камилла в тишину пустой комнаты. – Ты не можешь уйти сейчас, не узнав, как сильно я…» Фраза обрывается, обжигая Камиллу пониманием.

Не сразу, но она вспоминает – есть же почта. «Как ты? – пишет Камилла. – Я просто хочу знать, что у тебя всё хорошо!»

Он отвечает в тот же вечер. Камилла полностью счастлива. Он жив! Мадонна, что ещё надо?

Алекс зовёт её в Колизей. Это похоже на свидание. Правда, никаких цветов, конфет и шампанского. Зато безумный план: Алекс ведёт её в обход турникетов, решётка в арке легко поддаётся его натиску, и они пробираются внутрь. У него припасён фонарик, и, молниеносно ориентируясь, будто ходил так не раз, Алекс увлекает Камиллу в тёмный коридор. Неожиданно быстро они попадают в первый ярус. Небо над Колизеем густо посолено звёздами, их свет осыпается крошками на полукружье современного настила, из открытого подземелья выползает вековая тьма и жадно их слизывает.

Алекс находит её руку.

– Я боялась за тебя. Я боялась, что это ты прыгнул с моста, – вдруг признается Камилла.

Он поворачивается к ней:

– Малышка, – произносит тихо и мягко, – моя малышка…

Столько разных языков смешалось в голове и в жизни, а тут «малышка» – забытое и родное обращение, так звал её папа. От всех этих невозможных совпадений у Камиллы подкашиваются ноги. Но она всё ещё сопротивляется и пытается сделать вид, что ничего не происходит.

– Зачем мы сюда пришли?

Лицо Алекса становится жёстким, будто затвердевая под лунным светом. Он не отвечает, лишь ускоряет шаг, подводит её к настилу, они стоят у самого края – так, что видны «внутренности» арены, гипогей.

– Смотри, – Алекс указывает вправо, – там поднимались клетки со львами, их

не кормили несколько дней, удар охотника должен быть точным и быстрым. Вон

в той стороне хранились декорации… Но это уже переделки. Изначально гипогей был устроен иначе… С детства видел повторяющийся сон. Знаю здесь всё наизусть…

Кто-то из них сошёл с ума, думает Камилла. Но, странное дело, она верит Алексу. Чувствует, что он говорит правду.

– Расскажи про сон.

Они устраиваются на первом ярусе – где когда-то сидели сенаторы. Алекс обнимает её, Камилла плывёт на волнах его голоса, и ночной Колизей оживает в декорациях Древнего Рима.

Воображение всё ещё рисует кадры из прошлого, и Камилла не сразу понимает, что Алекс замолчал.

– Не сильно тебя загрузил? – волнуется он.

Как бы поточнее подобрать ответ. Погрузил и выгрузил совсем в другой мир, определяет про себя Камилла. Но ей это нравится. Алекс показал дверь, которую она так долго искала. И уже потеряла веру, что та существует.

– Я не придумал, это всё есть и сейчас. Просто надо найти способ туда войти.

– Зачем тебе это? – спрашивает она.

– Мне тесно здесь. Сидеть на месте – в одном городе, в одном мире – что может быть скучнее. Я способен на большее, и ты тоже…

Алекс появляется и исчезает. У него переводы, у него тренировки, у него дела. И, оказывается, у него нет телефона. И вообще нет ничего постоянного, кроме старого потёртого браслета.

Камилла живёт от встречи до встречи. Злится, если Алекс пропадает надолго, но быстро оттаивает. Когда он рядом, все её странности теперь не странности. Все её фантазии о пространстве теперь не фантазии. И Град Божий теперь существует не только в её воображении и метафоричном представлении Святого Августина.

Раз за разом она отменяет экскурсии. Говорит клиентам, что уехала, занята, умерла. Сгодится любой повод. Другого рода экскурсии теперь занимают всё её время. Они ходят с Алексом по Риму и смотрят на город так, как Камилла никогда не смотрела раньше.

С Колизея всё началось, считает Алекс. Первый разлом произошёл именно там. Когда Град человеческий дошёл до предела и Колизей пал, за ним проступил Град Божий. Реальности наслоились, как тектонические плиты. Они проникли друг в друга, и на стыках образовалось нечто третье – лава бурлящего, вечно меняющегося мира. После разорения Рима Колизей разобрали на камни. Растащили по всему городу – в церкви, дворцы, базилики. А вместе с камнем разошлись и разломы. Сейчас они везде.

Они оба одержимы идеей пройти через разлом и попасть в черновик. Эта связь крепче любых уз. Как именно должен выглядеть разлом? Ни Алекс, ни Камилла пока не знают.

Поначалу они бродят по улочкам Траставере, где ещё сохранились старые эдиколы, бывшие ларарии. Маленькие ниши на торцах домов, украшенные фонариками, цветами и фигурками Девы Марии, когда-то были святилищами домашних покровителей Лар. Древние римляне верили, что там обитают души их предков, и делали им подношения. Может, вход в черновик там? Но нет, эдиколы молчат.

Надо двигаться дальше. Они исследуют древние постройки. Ловят луч в Пантеоне. Караулят тень древнеегипетских обелисков. День проводят у гробницы Адриана…

На пару вечеров Камилла остаётся в одиночестве. Алекс не появляется, и она облегчённо вздыхает. За чем она гоняется? Почему верит Алексу? Что их вообще связывает? Вопросы отрезвляют, это похоже на выздоровление после длительной болезни.

Но утром он снова находит её. Ни слова про черновик. Ведёт в кафешку с видом на Форум. Они просто обедают. Просто говорят. Оказывается, он умеет шутить. Камилла смеётся и не может остановиться. Они идут по виа Корсо, взявшись за руки, как подростки.

Дождь гонит их под навес магазинчика. Места мало, приходится крепко прижиматься друг другу, они снова смеются. Алекс целует её. Камилла проваливается, растворяется, исчезает. Сомкнутые губы, сцепленные пальцы, ритмичные удары сердца.

После она не помнит дороги. Только фрагменты. Испанская лестница. Гомонящая на все голоса толпа. Голова кружится. Алекс разворачивает её к себе. Тянется к ней. Находит её. Парк, пруд, вдалеке вилла Боргезе. Аполлон и Дафна, всплывает картинка. Из пальцев Дафны уже прорастают веточки. Аид и Персефона, вспоминается ещё. Те хоть сопротивлялись. Она подчиняется. Алекс подхватывает её. Несёт. Его рука стискивает бедро, впивается. Но Камилла не чувствует боли.

Он прощается с ней у дома. Растревоженная и растерянная, Камилла смотрит ему вслед, пока огни ночного Рима не размывают его силуэт.

Два дня она живёт в эйфории. На третий начинает проверять почту. Просто заглядывать. Нет, она не торопит события, лишь немного скучает. На четвёртый писем всё ещё нет. Камилла выходит на улицы Рима – не на работу, без цели. И город кажется нарисованным, ненастоящим. Неделя. Десятки раз она уже проверила спам, удалённые. Пусто. Что она упустила? Почему всё разрушилось?

А почему разрушился Колизей, вопрошает далёкий голос здравого смысла, основательно забытый за последние дни. Уступая ему, она садится за книги – эпиграфика, регионарные каталоги, сборники надписей и корпусы, статьи археологов, Беда Достопочтенный, Марциал. Если их с Алексом теория верна, где-то должны быть зацепки, хоть какие-то намёки.

На десятый день, когда она почти трезвеет, приходит письмо. «Малышка, – пишет Алекс, – прости, я был кое-чем занят. Расскажу потом. Как ты? Обнимаю!»

Камилла ещё злится, но вздыхает с облегчением. Отправляет Алексу длинный ответ, совершенно не замечая несоразмерность.

Череда коротких встреч, загадочных фраз. Она всё время ждёт. И не сразу замечает, что ждать больше некого. Проходят недели, месяцы.

Камилла собирает себя по частям, но какой-то кусочек утерян. В ней, как в Колизее, теперь зияют прорехи.

Она возвращается к экскурсиям. И когда водит туристов на виллу Боргезе, подолгу задерживается у фигур Дафны и Аполлона, пытаясь понять, сможет ли Дафна снова стать нимфой. Однажды, рассказывая про мозаику с гладиаторами, Камилла замирает на полуслове. Уже поднимая руку, чтобы указать на победителя ретиария рядом с поверженным секутором, вдруг замечает, что ретиарий похож на Дюрера. Что он худощавый и высокий, какими обычно не изображали гладиаторов. И что подписанное сверху имя Алумнус сменилось на Алексис.

– Он нашёл вход, – говорит Камилла ничего не понимающим туристам.

И добавляет про себя: «Я тоже найду».

Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку