Всё-то кажется, жизнь залатают
В «Тайных тропах» уже была моя биография, вернее, её попытка. Такие вещи – всегда только попытка, потому что как расскажешь свою жизнь? Вроде бы полагается говорить о «важных» вехах – родился-учился-женился-достиг-не-достиг, – а на самом деле самое важное – заснеженная ветка на автобусной остановке, на которую когда-то тебе, маленькой, указала мама – как на чудо из чудес. Или ночное море, которого не видно, и кажется, что перед тобой стоит и тихонько дышит огромная чёрная стена. Или шапки белого купыря за забором, которые можно рассматривать часами: каждая – галактика, плывущая в спутанной траве. Или встречи – но не будешь же говорить, как ты шёл, шёл и вдруг увидел лицо…
Но, конечно, есть одна зловещая веха, о которой не сказать невозможно, – это война, которая разделила жирной кровавой чертой всё, что было до и что стало после. За чертой осталась та самая ветка в снегу, и облака купыря, и дом – да всё там осталось. С тех пор я напоминаю себе человека, по пояс высунувшегося из окна: ноги стоят на чужой земле, в съёмной квартире, голова осталась там, откуда пришлось уехать – и куда я всё ещё надеюсь вернуться.
◇ ◇ ◇
Идёшь себе, шуршат сухие листья,
А всё в глазах качается и длится
Сюжет обыкновенный новостной:
Старуха на развалинах Бахмута –
Как уезжать не хочется – кому-то
Всё говорит и плачет, Боже мой.
В платке цветастом и пальто потёртом
Уходит обречённо с волонтёром,
Воронки осыпаются края,
Сейчас он отведёт её в машину,
А я смотрю на сгорбленную спину
И думаю: как бабушка моя.
И представляю, как её из дома
Везут куда-то в город незнакомый,
Вот рынок полыхнул на берегу,
И сзади что-то кашляет и воет.
Трясутся руки – вижу, каково ей,
И ничего поделать не могу.
◇ ◇ ◇
Войти в разрушенный город, сказать – моё:
коляска в подъезде, вывороченное бельё
взрывом – из шкафа, остатки стены,
крошево стёкол, уцелевшее кресло, а главное, сны –
как беспризорные дети бегущие, топоча,
по развалинам, выглядывая из-за плеча,
склоняясь над мёртвыми, окружая то,
что вчера дышало. Сны – это пар, ничто,
но они заполняют кирпичные поры, бетонные швы,
всё, что было городом, – клочки травы
на бывшей клумбе, качели – наверное, детский сад,
сны на них качаются вперёд-назад,
и пустые качели, скрипящие на ветру,
страшнее выстрелов. Сны слоняются по двору,
стучатся в болотные каски тех, кто в него вошёл
с автоматами. Рваный небесный шёлк,
висящий в выбитых окнах, перекошенную кровать,
плащ в коридоре захватят – но сны им не взять, не взять.
◇ ◇ ◇
Проглотили горе, смолчали,
Смерти лютые съели с кашей –
И теперь они в нас ночами
Тлеют медленно – в каждом, в каждом.
В спальне – времени параллельный,
На кровати лежит расстрелянный,
В кухне – каменною колодой
Над тарелкой сидит голодный.
Не едят они, и не спят они,
Только молча глядят с укором,
Этим взглядом тут все запятнаны,
Отвернувшиеся от горя.
Мы б на Марс полетели, с близкими
Попрощавшись – хоть и накладно, –
Только эти мешают, с мисками
Тошнотворной своей баланды.
Мы б побрились – найти бы лезвие
И припрятанные обмылки,
Мы бы горы свернули – если бы
Не дыра в затылке.
◇ ◇ ◇
И не мечтай – война не кончена,
Она ещё не началась.
Опять проверенные гончие
Нас загоняют в кровь и грязь.
Уехавшим – да будут лёгкими
И непостыдными пути,
Мы не обидим их упрёками,
Но нам-то некуда идти.
И потому – дворами пыльными
По всей захваченной стране
Стоим, как перед Фермопилами –
Спина к спине. Спина к спине.
◇ ◇ ◇
Если б можно было не любить.
Жил да был. Не нравится – уехал.
Ни черник тебе, ни голубик,
Ни шагов на лестнице, ни эха.
Это вот – добро, а это – зло.
Было – мило, а теперь – не мило.
Если б не кровило, не пекло,
Не скребло, не грызло, не саднило.
◇ ◇ ◇
Всё-то кажется, что поправима
И кривая судьба, и страна,
И хромого стола половина,
Что под чашками погребена.
Всё-то кажется, что не смертелен
Ни ночной разговор у метро,
Ни отчаянный дым над котельной,
Ни рассеянный снег над Петром.
И пока облака пролетают
Над высоким колодцем двора,
Всё-то кажется, жизнь залатают –
Но всё шире и шире дыра.
◇ ◇ ◇
Огромный снег на домах, собаках,
Собачьих будках и на заборах.
Стоят деревья в белых рубахах,
Порхает в воздухе мелкий порох.
Так тихо – что-то вот-вот случится,
Рванёт откуда-то сзади, сбоку.
Стоят деревья в рубахах чистых
И тянут худые руки к Богу.
Нигде движения не заметно,
Но снег потрескивает, искрится.
Стоят деревья в рубахах смертных
И в ухо дышат – беги, сестрица.
◇ ◇ ◇
Еду я день и ночь, еду я по дороге без конца.
Чёрными крыльями поля медленно машут у лица.
Нету в моём краю холодном – чёрных таких полей.
Там, где остался дом, мягче трава и облака белей.
Были мы ближе близкого, руки наши тёплые, влажные глаза,
А теперь на долгих запястьях дождики, на глазах – леса.
Были разговоры легче лёгкого, разлетались, как воробьи,
А теперь слова позарастали ёлками – твои и мои.
Было у нас – печка натоплена, синица накормлена, ёж на часах,
А теперь дороги намотались на ноги, запутались в волосах.
Как бы нам размотать их заново, распутать клубок? –
Улетела синица за море,
В небесах полыхает зарево,
В горле – комок.
◇ ◇ ◇
Сжимается быстро шагреневый август.
В движеньях листвы появляется мягкость
И над головой – незаметная дымка,
И влага в глазах. Занавески раздвинь-ка,
Пора просыпаться, пора признаваться,
Что дней остаётся всего восемнадцать
До плача, до пламени края резного,
До полночи новой, до пропасти новой.
Но август пока не достиг середины –
Давай-ка мы купим шершавую дыню,
Немного инжира и бархатный персик
И так засидимся, что выплывет сердце
По лунной дорожке, направит свой парус –
Туда, где уже не кончается август.
И ты мне расскажешь про сад и про то, как
Краснеет калина, желтеет грунтовка,
Антоновка зреет на медленном солнце.
Так тихо – как будто и не расстаёмся.
Устанем, очнёмся, помоем посуду,
А плакать – не буду, не буду, не буду.
Продолжение читайте по подписке.
Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.
Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.
Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.
Comments