Несколько словечек про «колено Наума»
- Наум Резниченко
- 2 days ago
- 9 min read
Поэту Науму Сагаловскому – 90
…Но никто про колено Наума
Ни словечка нигде не сказал.
Наум Сагаловский
Это колено у кого надо колено.
Фраза из фильма «Берегись автомобиля», несколько подправленная автором
в самых благовидных целях
Как известно из Торы, у патриарха Яакова было двенадцать сыновей, от них пошли двенадцать колен Израиля, между которыми была разделена Земля обетованная, отвоёванная у идолопоклонников. Весёлый перелагатель библейских сюжетов Наум Сагаловский добавил к упомянутым двенадцати коленам тринадцатое. Тут бы и обвинить нашего поэта в невольном плагиате, вспомнив замечательный рассказ Фазиля Искандера «Тринадцатый подвиг Геракла». Спешим успокоить поклонников таланта Наума Сагаловского: плагиатом тут и не пахнет.
Что же тогда побудило уважаемого и законопослушного реба Наума на эту неслыханную ревизионистскую выходку? Скажем прямо, свойственное всем евреям обострённое чувство справедливости и свойственное абсолютно всем народам чувство зависти, в случае Сагаловского исключительно белой. Но, как говорил воспетый Бабелем король одесских налётчиков Беня Крик, «перестанем размазывать белую кашу по чистому столу» и перейдём к делам не
так давно минувших дней, случившимся в декабре 2012-го.
Из достоверных израильских источников живущему за океаном, но не теряющему связей с исторической родиной Науму Сагаловскому стало известно, что в Израиль прибыли 53 репатрианта из Индии из колена Менаше[1] и
что в январе 2013 года на историческую родину приедет следующая партия в количестве 221 человека. А когда до уважаемого реба Наума дошла информация, что из индийского филиала упомянутого колена готовятся к репатриации ещё 7 тысяч человек, тут он не выдержал и разрешился от пережитого потрясения такими строчками:
Два колена
В государство любимое наше
прибывает колено Менаше,
все бегут на Индийский вокзал,
сколько радости, крика и шума!
Но никто про колено Наума
ни словечка нигде не сказал.
Знать пора бы уже непременно,
что болит у Наума колено,
врач поставил диагноз – артрит.
Неужели колено Менаше
чем-то лучше, а может быть – краше,
если каждый о нём говорит?
Так уж вправду оно драгоценно,
что заменит Наума колено?
Или, может быть, – наоборот?
Да, хаверим[2], коленом Наума,
пусть оно и не слаще изюма,
тоже может гордиться народ.
Часть ноги, что штанами прикрыта,
что страдает, увы, от артрита,
если только нога под углом, –
вот колено, подобное чаше!..
Впрочем, здравствуй, колено Менаше,
от колена Наума – шалом!
Сагаловский – член редколлегии довлатовского «Нового американца», в котором отвечал за юмор и сатиру, автор 14 (!) книг стихов, поэм, пьес, переводов, большое число стихов которого положено на музыку «бардовскими» композиторами (процесс этот продолжается и сегодня), – написал это шуточное стихотворение в конце 2012-го. Тогда ещё не было трёх интервью, которые Наум Иосифович дал в 2015-м журналисту радио «Свобода» Ивану Толстому, сотруднице канадского еврейско-русского журнала «Эксодус» Елене Касимовой и корреспонденту журнала «Семь искусств» Сэму Ружанскому. Так что грустно-ироническая ламентация про обойдённое вниманием критиков «колено Наума» на тот момент была не только фигурой речи. Вот и Иван Толстой предварил своё интервью с поэтом горестным удивлением:
«Мир сошёл с ума – у Наума Сагаловского не берут интервью».
Я взялся написать «несколько словечек» про Наума Сагаловского не только потому, что 30 декабря ушедшего года ему исполнилось 90 лет. А если учесть, что, по признанию юбиляра, стихи он пишет с десятилетнего возраста, то мы имеем ещё один – уникальный – юбилей: 80 лет творческой деятельности! Что-то не припомню примеров подобного творческого долголетия в истории мировой литературы. Ну, разве что «смеющийся мудрец» Бернард Шоу, близкий нашему поэту природой своего парадоксального иронического дарования. И всё-таки не эти круглые и крупные числа подвигли меня сказать «пару слов» про «колено Наума». Всё решила онлайн-встреча с поэтом Наумом Сагаловским во время декабрьской презентации 12-го номера журнала «Тайные тропы», на которую меня пригласила моя однокурсница Майя Беленькая, обладающая замечательным талантом – сводить своих друзей с интересными людьми. Благодаря Майке я, к стыду своему, впервые услышал стихи Сагаловского (да ещё в прекрасном авторском исполнении!), хотя само это имя было знакомо мне в связи с книгой «Демарш энтузиастов», куда вошли рассказы Сергея Довлатова, рисунки художника Вагрича Бахчаняна и стихи поэта Наума Сагаловского[3]. Рассказы Довлатова я прочёл в трёхтомнике 1993 года издания[4], а вот опусы двух других авторов тогда были практически недоступны. Через три года вышел дополнительный (четвёртый) том «Малоизвестный Довлатов», где были опубликованы 14 писем Довлатова Сагаловскому, а в самом конце книги – блок фотографий, среди которых под № 26 я нашёл фото обложки первой книги Наума Сагаловского с забавным названием «Витязь в еврейской шкуре»[5]. Помимо названия забавным мне показался шаржированный портрет автора анфас и в профиль, построенный на остроумной игре художника[6] белым и чёрным цветом. Все эти «забавности» отложились в глубине памяти, но переписку Довлатова с Сагаловским я-таки прочесть не удосужился. Прав Пушкин: «Мы ленивы и нелюбопытны».
…К началу презентации я опоздал и появился в окне Zoom’а в тот самый момент, когда ведущий передал слово Науму Сагаловскому. Поистине, как важно оказаться в нужном месте в нужное время! Поэт стал читать стихи – и случилось чудо, магическую суть которого в своё время гениально определил Баратынский:
Болящий дух врачует песнопенье.
Из прозвучавших тогда «песнопений» особенно мне запомнилось вот это:
Элегия 3
Плетусь, как потерянный катет
за гипотенузой вослед,
вдруг что-то такое накатит,
чему и названия нет,
безрадостно станет и горько,
земная сломается ось,
отчаянье, словно иголка,
пронзит моё сердце насквозь,
но тут я услышу звучанье
каких-то неведомых нот,
как будто судьба невзначай мне
бесценную весть подаёт,
мелодия робко струится,
всё ближе она и нежней,
и старая рвётся страница
из жизни бесцельной моей,
затишье нисходит, как милость,
и я не совсем одинок,
а сердце слезою умылось,
и тихо, и в горле комок…
Я потом нашёл это стихотворение в «Тайных тропах» и долго в него вчитывался. Тема, мелодика стиха и самый его метр – трёхстопный амфибрахий, – замечательно передающие состояние души, что вот сейчас – в эту самую минуту! – переживает катарсис преодолённого отчаянья, – всё это было до боли знакомо и напоминало какой-то другой прекрасный текст. И вдруг я вспомнил. Да это же «Баллада» (1921) Ходасевича из книги «Тяжёлая лира»! В ней тот же метр и близкий лирический сюжет о таинстве поэзии, являющейся музыкой Орфея из неведомых космических глубин «в минуту жизни трудную», – лермонтовской «музыкой»-молитвою, с которой «и верится, и плачется, и так легко, легко…», и мандельштамовской «музыкой-голубою», с которой «не страшно умереть», и самойловской «музыкой насмерть», когда вокруг «вьюга ночная», и блоковской «музыкой мира», которую поэт «транспонирует» в стихи…
Что и говорить, баллада не элегия, баллада есть баллада, у неё другой жанровый канон: развёрнутый предметный план, романтический пейзаж и часто таинственный, почти мистический сюжет. Всё это мы имеем в стихотворении Ходасевича, который, в отличие от Сагаловского, крепко держится за внешний план. Ходасевич подробно описывает предметы, вещи, жилое пространство, в котором пребывает глубоко одинокий, изолированный от человеческого мира лирический герой. Его «круглая» комната, где оштукатуренный потолок заменяет небо, а лампа «в шестнадцать свечей» выглядит как травестированное солнце, воспринимается как воплощённая экзистенциальная метафора замкнутого круга. Ходасевичу нужны «и стулья, и стол, и кровать», и «часы с металлическим шумом», и «жилетный карман», где они «идут», – вся эта «косная, нищая скудость безвыходной жизни моей», на фоне которой явление Орфея, «опирающего стопы» «на гладкие чёрные скалы» Аида, становится таинством преображения косного, замкнутого мира «музыкой, музыкой, музыкой». Запертый в «круглой комнате» обыденного существования, лирический герой «начинает качаться» в неком медиумическом трансе, и вдруг – на каком-то неуловимом витке этой «шаманской раскачки», в состоянии «священного» «забытья», с уст его слетают «бессвязные, страстные речи», где «звуки правдивее смысла, и слово сильнее всего». Вставший над «мёртвым бытием», человек «посреди вещей» перерастает сам себя – своё скудное бытие, «суету и томление духа» – и становится титаном, «мировой осью», соединяющей, подобно мировому дереву, подземный, земной и небесный миры («стопами в подземное пламя, в текучие звёзды челом»[7]). Глаза его, ставшие широкими глазами мудрой змеи, «гипнотизируют» «несчастные вещи» и всю комнату: она начинает кружиться в «плавном, вращательном танце»; исчезают «штукатурные» стены и потолок, и открывается «портал» в инобытие, где «на гладкие чёрные скалы стопы опирает – Орфей», передающий «сквозь ветер» «тяжёлую лиру» человеку, становящемуся поэтом. Воссозданный Ходасевичем сюжет не что иное, как обряд инициации, индивидуально-авторский поэтологический миф, по своему высокому смыслу близкий сюжету пушкинского «Пророка»:
…И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт,
И гад морских подводный ход,
И дольней лóзы прозябанье…
Кажется, «Элегия» Сагаловского, не выходящая за границы внутреннего мира лирического «я», весьма далека от символистской, «орфической» мифопоэтики «Баллады». Но только на первый взгляд. У этих стихотворений общая тема и принципиальные переклички художественных концепций. В «Балладе» «музыка» появляется в тот момент, когда «узкое, узкое, узкое пронзает меня лезвиё». Становление поэта, раскрытие его слуха навстречу «музыке мира» связано с переживанием мучительной боли, через которую должен пройти посвящаемый в таинство гармонии «волшебных звуков, чувств и дум». У Пушкина эта тема воссоздана в высоком библейском стиле. Как труп, лежит в пустыне его пророк после мучительной «хирургической операции на открытом сердце», проведённой лёгкими, как сон, перстами шестикрылого серафима. Подобно Христу, он должен умереть, чтобы восстать и глаголом жечь сердца людей. Такова цена поэтического дара. В «Элегии» Сагаловского об этом написано куда более камерно и другим языком, но и в ней задействована близкая «колющая» метафора встык с темой «неведомых нот» и таинственной, неизвестно откуда пришедшей спасительной мелодии:
…безрадостно станет и горько,
земная сломается ось,
отчаянье, словно иголка,
пронзит моё сердце насквозь,
но тут я услышу звучанье
каких-то неведомых нот,
как будто судьба невзначай мне
бесценную весть подаёт,
мелодия робко струится,
всё ближе она и нежней,
и старая рвётся страница
из жизни бесцельной моей…
В своём скрытом смысле и тайном сюжете – поистине «бродячем сюжете» всей русской поэзии – камерная, сжатая «Элегия» Сагаловского перекликается с развёрнутой мистической «Балладой» Ходасевича. Стихи Наума Сагаловского по-своему рассказывают о чуде рождения гармонии из преодолеваемого чувства мирового («земная сломается ось») и личного душевного хаоса («вдруг что-то такое накатит, чему и названия нет»). Это стихи – об утрате и обретении смысла существования. Прав Геннадий Кацов, назвавший Наума Сагаловского
«поэтом-экзистенциалистом, который, словно маг и философ, ведёт читателя от строки к строке, – и обычно остаётся, как и от всякой большой литературы, ощущение недосказанности, несмотря на финальную точку. Это поэзия исповедальная <…>, с невероятно отчётливым ощущением контекста, который называем жизнью <…>»[8].
Скрытая за маской «грустного пересмешника»[9] – автора весёлых, задиристых шлимериков, остроумных пародий и баллад, близких по стилистике, «эзоповой фене» и музыкальному стиховому ладу баллад Галича и Высоцкого («Три баллады про Рабиновича», «Монологи моего друга Гурфинкеля», «Баллада о всемирном потопе», «Придерживайтесь правой стороны», «Дороги, которые мы выбираем», «Татаро-монгольское иго», «Исход», «Рождественская сказка» и др.), серьёзная поэзия Сагаловского нет-нет да и выглядывала из-под этой маски ещё в доэмигрантских стихах. На вопрос, привёз ли он в США что-то, кроме юмористических стихов, Сагаловский ответил:
«Да, привёз. Я эту лирику пишу с 5-го класса».
Тут нужно сделать важное уточнение. За океан поэт «привёз» «эту лирику» в голове: в рукописном виде она бы не прошла советскую таможню. Рукописи, конечно, не горят, но только при условии, что они надёжно спрятаны в тайниках памяти от «всевидящего глаза» и «всеслышащих ушей»…
«Всё, что осталось в памяти, я записал позднее, начиная уже с Вены. Некоторые стихотворения вспоминал частично, в этих случаях писал их заново».
Что ж, признание, достойное восхищения! Вот одно из таких стихотворений.
Слова[10]
Дела – делами, но вначале
Всегда слова, слова, слова –
Слова любви, слова печали,
Слова – сухие, как дрова,
Слова пустые, как полова,
Слова – и колокол, и прах.
Кто в мире знает цену слова?
Пожалуй, только телеграф.
И боль, и ненависть, и мука,
И плач, и даже имена
Идут по три копейки штука,
Увы, такая им цена.
Слова простые, как репейник,
Неумолимые, как танк, –
«Я умираю» – шесть копеек
И плюс художественный бланк…
Умный, горько-ироничный текст, с широким регистром «упоминательной клавиатуры», как замечательно определил реминисцентный механизм стиха Мандельштам в «Разговоре о Данте», – всё это признаки высокой поэтической культуры автора. В интервью Ивану Толстому Сагаловский сказал, что поэзия Серебряного века прошла как-то мимо него. Вся, кроме поэзии Пастернака. Может быть, это случайная перекличка в диапазоне «вечных тем», как в случае с «Балладой» Ходасевича, но трудно не заметить, что «Слова» Сагаловского почти цитируют «Слово» Гумилёва:
Но забыли мы, что осияно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово – это Бог.
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества,
И, как пчёлы в улье опустелом,
Дурно пахнут мёртвые слова.
Не о той же ли мертвящей девальвации Слова, профанации его сакральных смыслов, оскудении его бытийной энергии пишет Сагаловский, подхватывая болевую гумилёвскую тему, такую же актуальную (а по сути, вечную) и для своего, «застойного», времени? Дурно пахнущие «мёртвые слова» и слова «по три копейки штука» – это ведь об одном и том же, только в других словесно-образных формах. И не важно, знал ли тогда Сагаловский стихи Гумилёва о слове или не знал. И то, что в 1960-е было другое «тысячелетье на дворе», тоже, в общем-то, не важно. Время меняется, история повторяется – вечная история о том, как власть бесстыдно манипулирует общественным сознанием, развращая и выхолащивая слово и расставляя идеологические капканы человеческой мысли, неустанно ищущей свет, что «во тьме светит, и тьма не объяла его»…
[1] Менаше (в гр.-русс. переводе: Манассия) – старший сын Йосефа (Иосифа, одного из двенадцати сыновей Яакова, которого братья продали в рабство в Египет и который стал там
вторым человеком после фараона).
[2] Хаверим (ивр., коррект. ударение на послед. слоге) – друзья.
[3] Бахчанян Вагрич, Довлатов Сергей, Сагаловский Наум. Демарш энтузиастов. Париж: Синтаксис, 1985.
[4] Довлатов Сергей. Собр. соч. в 3 т. СПб: Лимбус – Пресс, 1993.
[5] Первая книга Н. Сагаловского. Вышла в 1982 г. в Нью-Йорке в издательстве Сергея Довлатова (Dovlatov Publishing).
[6] Художником книги «Витязь в еврейской шкуре» была Наталия Тореева.
[7] Курсив в цитатах мой – Н. Р.
[8] Кацов Геннадий. По тропе убывающих лет // Эмигрантская лира, 2024, № 45 // https://emlira.com/1/45/24.
[9] Зоркое определение Ивана Толстого.
[10] По свидетельству поэта, стихотворение написано где-то году в 1968-м.
Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.
Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.
Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.
Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.
Comments