Из цикла «Колесо обозрения»

Попытка биографии

Я родилась на Петроградской стороне, на территории, оккупированной большевиками, – как оказалось, временно. По этой причине Кронверкский проспект, где мы жили, временно назывался проспектом Максима Горького. Окна нашей квартиры на пятом этаже выходили на зоопарк, вернее, на старый вход в зоопарк (теперь его перенесли ближе к метро), и домашние уверяли меня, что рано утром оттуда раздавался грозный рёв льва и мерзкий крик павлина, но я этого не слышала. А вот ангела видела – он всегда мерцал в окне, стоя на шпиле Петропавловского собора, золотой и лёгкий.

Когда за окном проезжал трамвай, рюмки в буфете очень волновались и дребезжали. Буфет был огромный, резной, с двумя башнями, целый волшебный лес, а не буфет, с озерцом туманного зеркала в глубине и синей фарфоровой уткой, куда по праздникам наливался алый клюквенный морс. И диван был тоже алый, бархатное сиденье и спинка, будто кто-то раскрыл жаркую пасть – а-а-а-а! По бархату зыбилась кудрявая резьба с двумя зеркалами по бокам, рядом был торшер и телефон на маленьком круглом столике: «Да! Да! Да!» – энергично говорила бабушка кому-то невидимому. В круглой железной печке шумно дышал огонь, через дырочки в дверце было видно, как метались его жёлтые кудри.

Посреди комнаты простирался огромный овальный стол, за ним – тёмный книжный шкаф и пианино, на котором полулежала, опираясь на тоненький циферблат, зеленоватая фарфоровая красавица. Из открытой двери комнаты бабушки и дедушки виднелась поленница, покрытая материей, по которой плыл в лодке стройный фиолетовый человек, отталкиваясь шестом, огибая бугрившиеся под тканью невидимые дрова. А в нашей комнате, длинной и узкой, книжные стеллажи громоздились под потолок, за поленницей жил серый волк, а на белой кафельной печке – Финист Ясный Сокол.

Из-под буфета катился под пианино крохотный серый комочек – мама хватала со стола накрахмаленный докторский колпак и накрывала мышонка. Папа раскрывал узкий футляр с зелёным нутром: в одной створке плоские пакетики со струнами и жёлтый кусок канифоли, в другой – маленькая живая скрипка. Он поднимал смычок, и волна счастья подкатывала к горлу комком – папа, ну сыграй ещё, ну пожалуйста! – но скрипка уже спала в своей зелёной ракушке.

А потом ракушка перестала открываться. Сердце папы, блокадного ребёнка, внезапно разорвалось, ровно через неделю не выдержало сердце дедушки – легко ли сознавать, что у тебя на глазах умер твой молодой зять, и ты, известный в городе врач, не смог ничего сделать? Квартира стала велика для двух вдов и ребёнка, по советским законам из неё сделали бы коммуналку, и нам пришлось переехать на окраину. Новое жилье никогда не стало настоящим до-мом. Рай на Петроградской стал потерянным, как полагается каждому раю.

Это, собственно, и есть самые важные факты моей биографии, всё остальное вторично – и школа, и серый советский воздух, из которого хотелось поскорее нырнуть куда-нибудь в «Айвенго», и даже яростное осознание, что для меня нет Ленинграда, есть только Петербург, Петрополь. В Петербурге случались любови, рождались дети. В Петербург я вернулась через много лет со своей окраины – какое же счастье было поселиться совсем рядом с прежним домом, каждый день пересекать Большой проспект и выходить на родной Кронверкский.

Но не прошло и шести лет – и война снова выгнала меня из дома, петроградский рай потерялся во второй раз. 

Был и ещё один рай, деревенский – тоже потерянный. Волнистые поля меж-ду Гатчиной и Сиверской, тяжёлые еловые леса, острый запах влажного мха и хвои. Ковшик Большой Медведицы ручкой упирался в нашу баню. Можно сесть в машину и проехать десять минут до набоковской Выры. Помню, как впервые взмыл перед глазами белый дом с колоннами на высоком берегу, и в сердце вспыхнуло: да, после такого дома – другому не бывать. Ясно, почему Набоков потом всю жизнь прожил в гостиницах.

Помню это, как вчера. Теперь у меня самой нет дома.

Нет даже права публично прочитать свои стихи у себя на родине, где меня ещё в 2021 году – видимо, за работу на Радио «Свобода» – обозвали «иностранным агентом», а этим отверженным по новым законам нельзя вести просветительскую деятельность. Сначала – среди детей. Потом – вообще.

Моё временное пристанище – в Грузии. Мой дом остался в Петербурге – в моих книжках. Например, в книжке избранных стихов «В городе Ноябре» (Virgola Press, 2025).

◇ ◇ ◇

Беги-беги походкой резвою –

Вверх – от разлуки до разлуки –

По лезвию любви, по лезвию,

Над городом раскинув руки.

Над этой улицею сирою,

Пустынной, заспанной, в халате,

Беги, опасно балансируя,

Как на невидимом канате,

Над этой жизнью бесполезною,

Скреплённой на живую нитку,

По лезвию любви, по лезвию,

Покуда нежности в избытке,

И над согражданами, падкими

До сладкого и дармового,

И над дождём, босыми пятками

Вдруг прыснувшим от постового,

Беги над пьяными и трезвыми,

По мокрым рельсам и по шпалам,

По лезвию любви, по лезвию:

Оступишься – и все пропало.

Книжку «В городе Ноябре» можно купить

• в Virgola bookstore https://virgolapress.com/voltskaya/ 

• в книжном клубе Babook https://babook.org/store/911-1279 

• в магазине Barnes & Noble

• на Amazon.com

◇ ◇ ◇

В столице восточной окраины

империи бывшей, ну да,

сижу, и все люки задраены,

и кажется, что навсегда.

Поднимешься, выглянешь в форточку –

старухи затеяли спор,

мужчина, сидящий на корточках,

спиной подпирает забор,

и горы, мохнатые идолы,

и дождь, торопливый пунктир –

ещё я так ясно не видела

на части разбившийся мир,

и это засохшее дерево,

поднявшее вверх кулаки.

Потеряно – значит, потеряно,

и склеивать поздно куски

кривых и зазубренных улиц,

стучаться в железную дверь,

как будто спала и проснулась,

и что же мне делать теперь.

◇ ◇ ◇

Слышишь вечерний звон –

это звенят ключи

от опустевших квартир

в разбитых многоэтажках,

в воздухе пыльном, кривом

поутру и в ночи

не закрывается тир,

ухает тяжко.

Слышишь вечерний звон –

это звенят ключи

от опустевших квартир,

целых пока что,

правда, вход воспрещён,

не дёргайся, помолчи,

это ключи от дыр,

спрятанные в кармашках,

присыпанные поверх

лёгкой землёй вещей –

платок, сигареты, деньги, –

помнящие, где дверь,

широка ли щель,

высоки ли ступеньки.

◇ ◇ ◇

Вроде живу, нет, не живу, точно живу,

тихо кружу, красный сырой воздух жую.

Стаи собак, гроздья рубах в стылых дворах,

что ни скажу, слово назад вязнет в зубах,

катится лист по мостовой, как колесо

с горки, а там – светит бледней неба лицо.

В жёлтом пуху круглой горы, в тёмном паху

жизнь не поймать, как ни скачи – будто блоху.

Вот же вино – то ли живу, то ли не я,

сядем за стол – жизнь хороша, да не моя.

Спой мне про ту стайку синиц в зимнем саду,

летнем, куда ты не придёшь, я не приду.

◇ ◇ ◇

Как бы сделать, чтоб мир не сломался,

скрежеща бы, не двинул в кювет,

может, брызнуть какого-то масла

на движок – ну а масла-то нет,

увезли его, что ли, на ранних

поездах, потеряли в пути,

ты спустись к нам, небесный механик,

и чего-нибудь там подкрути.

Ляг меж грязных колёс на газетку,

шевельни шестигранным лучом,

сковырни эту чёрную метку –

нам самим не достать нипочём,

то ли спутанный плюсик на минус

поменяй, то ли выровняй путь,

руки ветошкой вытри, толкни нас,

подсади – и меня не забудь.

◇ ◇ ◇

Улочки провинциального городка,

разноцветные стены с зияющими щелями,

дорога, почти любая, как жизнь, коротка,

клокотание голубей, котов шнырянье.

Всё такое маленькое, будто глядишь в бинокль

перевёрнутый – банк, ресторанчики, бестолково

крутится и подпрыгивает щенок,

и только балконы, похожие на альковы,

огромные, выдвигаются из домов,

подрагивая глухими шторами,

серые акации в форме снов

нависают над крышами, за которыми

начинается небо – и кончается над горой

на телевышке, на белом воздушном шаре

и на улице с переливающейся толпой,

где торгуют вином и сластями, каштаны жарят,

на асфальте стоит колонка, и паренёк

отплясывает – из-под ног вылетают искры,

обнимаются пары, тающий свет приник

к красавицам, проплывающим близко –

волосы льются, глаза блестят – и всё-таки далеко –

красота всегда не отсюда, и та, что идёт на убыль,

и цветущая – кожи прохладное молоко,

чёрные брови, красные губы.

Зеленеют зонты уличного кафе,

женщина за столиком достаёт помаду,

райская птица таится в сухой листве

платана, я её слышу, и большего мне не надо.

◇ ◇ ◇

Это тебе кивает торговка хурмой,

букинист разложил свою грядку перед тобой,

это к тебе слетаются тёплой зимой

птицами – все слова, кроме слова «домой»,

это к тебе придвигает хозяйка ведро

с синими розами у метро,

с синими розами,

с синими розами,

с синими, Боже мой!

Это с тобой разговаривает бельё,

на ветру возбуждённо жестикулируя,

это ты на горе топчешь сухое быльё,

проходя со своей старомодной лирою,

это тебе приносят новую жизнь,

шитую нитками белыми,

никто её не заказывал, распишись,

никого под нею, ни иудея, ни эллина,

ни тебя не узнать, надень и носи – добро,

чтоб наружу – ни голоса и ни имени,

проходя у метро, опрокинь ведро

с синими розами,

синими розами,

синими.

---

  Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку