Я всюду. Я нигде

Феликс Чечик
Jul 15
5 min read

Сообщающиеся сосуды

Место рождения – Пинск, Белоруссия, нынче – Беларусь. Но по причине того, что уже сорок лет, как покинул берега Пины–Припяти, остановимся на первом.

Не поверяя гармонию алгеброй (в которой ничего не смыслю, начиная со школьных времён и пресловутых «бассейновых задач»), важно от-метить, что полесские четверть века – очень важный для моего сердца звук. Советско-пинское детство, пришедшееся на 60-70-е годы прошлого века, мало чем отличалось от детств моих провинциальных сверстников на территории СССР: одно-, двухэтажный роддом, детсад (в моём случае – всего месяц-полтора, точно не помню – бабушка была на пенсии и не работала), школа, двор, спортивные кружки…

Тогда – в мои 5–6 лет – бабушка казалась очень старым человеком. Но сделав нехитрый арифметический подсчёт (с этим я справился), я с удивлением обнаружил, что мы с ней сейчас погодки. Проказничая и шаля, доводил её до сердечных приступов. А потом капал для неё в гранёный стакан валокордин. Верхом бестактности и глупости было моё обращение к ней: «Научи готовить твои вкусные котлеты – ты умрёшь, кто же мне их будет делать?» Но тогда оно мне таковым не казалось.

Часто и подолгу я любил слушать её рассказы об эвакуации в 1941-м в каракалпакский город Турткуль: на руках четверо детей мал мала меньше, одна, без мужа (умер незадолго до войны). Врезались в память два эпизода. Амударья вышла из берегов, и бабушка, стиравшая в ней бельё, чудом не утонула. И второй: голодая и не в силах прокормить четверых детей, бабушка тайно купила ишачье мясо. Ночью приготовив из него пирожки, под видом говяжьих продала на базаре. Улетели моментально! Но это же Средняя Азия, мусульманский регион, мясо домашнего ишака строго-настрого запрещено в качестве пищи – как она рисковала!

Подростком, решив стать прозаиком или драматургом (точно не помню, но не поэтом – определённо), я, вооружившись амбарной книгой, на протяжении нескольких недель ходил к бабушке в больницу, где она в очередной раз лежала в сердечном отделении, и тщательно записывал её жизнь, мучая и требуя всё новых и новых рассказов с подробностями и деталями. И бабушка, вздыхая и вытирая слёзы, вспоминала, с трудом говоря по-русски и переходя на идиш. Эпос или драма были мною нача-ты, но вскоре брошены. Спустя годы я долго и безуспешно искал те записи.

Что ещё? Конечно, родители, старшая сестра, друзья, юношеские влюблённости, первые стихи, «слесарка» на судоремонтном заводе, лит-объединение «Орбита» при районной газете, служба в СА (советской армии – для непосвящённых), женитьба на удивительной девушке, которая уже на протяжении многих лет по совместительству – муза, рождение де-тей, перестроечная Москва, учёба в Литературном институте, собратья по «перу и стакану», репатриация в Израиль… Так или иначе – всё это есть в моих стихах. Факты биографии автора и стихи, я убеждён, – сообщающиеся сосуды (бассейны).

Лауреат «Русской премии» (2011) и международной премии имени И. Ф. Анненского (2020).

В «Тайных тропах» публиковал (№ 2 (4) за 2023 год) подборку «Тишина обесточила тьму».

ИИ о ФЧ

Поэзия Феликса Чечика производит впечатление тихой, но внутренне напряжённой речи – как будто текст всё время удерживается на границе между исповедью и интеллектуальным комментарием к ней. Это стихи, которые не стремятся поразить эффектной метафорикой или внешней декларативностью; их сила – в сдержанности, в точности интонации. Главное в них – голос. Он негромкий, но устойчивый. Чечик часто говорит с позиции наблюдателя, который не столько утверждает, сколько фиксирует – состояние, паузу, движение мысли. Лирический субъект не навязывает выводов, а будто бы размышляет вслух, оставляя читателю пространство для соучастия. Отсюда ощущение доверительности: текст не «работает» на эффект, а строит внутренний диалог.

Память, утрата, историческое время, культурная преемственность, судьба отдельного человека на фоне больших контекстов. Прошлое не музейно, а травматично и живо. История – не абстракция, а личный опыт, вписанный в язык. Частное переживание и коллективная память.

У Чечика часто возникает мотив внутренней эмиграции – не обязательно географической, а экзистенциальной: отчуждённость, попытка сохранить достоинство речи в мире, где слово обесценено. Отсюда – бережное отношение к слову, экономность выразительных средств.

◇ ◇ ◇

Ты на этой планете, а я на другой.

Мы, как дети, друг к другу уже ни ногой.

Мы, совсем одичав, друг от друга вдали,

разбомбили причалы, сожгли корабли.

И уже – ни за что! И уже – никогда!

Чтобы лет через сто умереть от стыда,

слыша азбуку Морзе друг друга в груди,

на вселенском морозе небес посреди.

Другу

что касается лютого

по-московски игнора

под камлание Летова

зимней ночью Егора

сделай милость и смилуйся

игнорируя блиц его

из Ильи «Наутилуса»

Вячеслава Кормильцева

◇ ◇ ◇

Но, видимо, не всё так сложно,

хотя встречали и попроще:

и облака плывут творожно,

и птицы не смолкают в роще.

Так отчего же, почему же

всё безысходнее и гаже,

хоть звёзды, отражаясь в луже,

троятся, будто бы в трельяже.

И этому нет объясненья,

тем более нет пониманья:

мы как разорванные звенья

в цепи событий без названья.

Оцепенели, словно ели

в лесу на утреннем морозе.

И наши белые метели

как пепелище в серой прозе.

У них и стать и поступь лисья

и с нас за нелюбовь взыскали,

как постаревшая Алиса,

вернувшаяся в Зазеркалье.

◇ ◇ ◇

Я жид. Я воробей.

Ату меня! Лови!

Но только не убей

в объятиях любви.

Твоя любовь больней,

чем ненависть твоя,

и режусь в полынье

об острые края.

Я всюду. Я нигде.

Я старец молодой.

Тоскую о звезде,

расставшись со звездой.

А сколько там концов –

забыл давным-давно

потомок праотцов,

облюбовавший дно.

И я со дна гляжу

на небеса в крови

и глаз не отвожу,

сгорая от любви.

◇ ◇ ◇

Всё было, не утаивая шила,

и так и сяк и наперекосяк:

любила, ненавидела, любила,

по-чёрному бухая на сносях.

Не ягода малина, но манила

музыкой сфер и высших полумер.

Рекорды устанавливать без мыла –

верёвку подарила на ДР.

Незнание – бессилие и сила

в одном флаконе – зажимайте нос!

Жилого обитатели массива

работали в кровати на износ.

Конечно, сплыло и, конечно, мило!

А как иначе? И́наче никак.

Она, как мама, раму не домыла,

и моет сын, оставшись в дураках.

Мы плотники, пропившие стропила.

Мы тише вод и зеленее трав.

И всё, что уцелело от распила,

давно протухло, смертью жизнь поправ.

Ах, родина – смородина-черника:

чуть поломалась, но потом дала!

Рыдает и немотствует калѝка.

На холмах Грузии лежит ночная мгла.

◇ ◇ ◇

Морок света. Пожарище льда.

Не печалься и вспомни о Лоте.

Мир, конечно, свихнулся, когда

запретили курить в самолёте.

Ничего. Ничего. Ничего.

Устаканится, и очень скоро:

назовётся войной «СВО»,

и воскреснут Содом и Гомора.

Перемелется – будет мука!

«Ширли-мырли». «Любовь и разлука».

Б-же праведный! Ну а пока:

одиночество, старость и мука.

Навсегда замолчав, говорить

на весеннем, как певчая стая.

Только детские книги курить,

над любимой Москвой пролетая.

◇ ◇ ◇

Подсевший на стихи

и потерявший страх

отпущен, как грехи,

пастись в ночных лугах.

Пасётся день и ночь

на воле до зимы

и хочет нам помочь,

покуда живы мы.

А мы его «ля-ля»

и слышать не хотим:

мы – музыка шмеля,

мы – стрекозы хитин.

И к нам не подходи,

молчи и не замай,

пока у нас в груди

благоухает май.

Он бродит – одинок,

не нужный никому:

ромашковый венок

как тернии ему.

Когда же мы уйдём

в свой неурочный час –

прольётся он дождём

и пожалеет нас.

◇ ◇ ◇

Вен. Ерофееву

Не смей молчать! Я не молчу – я внемлю

и шамкаю своим беззубым ртом.

Как молнии обрушились на землю