Вне пейзажа

Очередь

– Этот пейзаж, – он вздрогнул, – похож на лес.

– Думаешь, лес? – Ну да, что слегка облез,

если столбы условно считать стволами,

что не мешает узкой вилять тропе,

перемещая к белому КПП

тех, кто ещё недавно владел телами.

– Значит, без тел? Но я же их вижу. Вот

мальчик идёт. Замаран его живот.

Кровь или краска? – Кровь. Но уже присохла.

«Мам, не ругайся, – плачет, – я ни при чём:

что-то вчера как свистнуло над плечом

возле киоска! – я и упал на стёкла».

– Странный тут воздух: вроде не спёртый, но

делаешь вдох – и сразу в глазах темно.

– Это пройдёт. Вон мать пацана. Вопросом

всех достаёт: а деток оставят нам?

– Их уже вызывает по именам

тот, белоглазый и с крючковатым носом.

И, приглядись, у каждого на спине

надпись своя: «Бахмут», «Балаклея», «Буча».

– Харьков ещё не скоро. Иди ко мне.

– Так себе шутка. Раньше ты мог покруче.

Стоп… ты о чём? Но мы же с тобой… мы не?..

◇ ◇ ◇

…А ещё с четверга на пятницу снится вдруг,

из глубин извлекая нычки мои, заначки,

Вовка Дьяконов, что всегда мне решал задачки,

препирался, подолгу дулся на слово «друг»;

на скуле, словно орден, гордо носил фингал,

схлопотать за меня считая священным правом;

по хрустящему снегу в госпиталь прибегал

налепить на стекло тетрадный листок с корявым

«я люблю тебя»… Физик, въедливый эрудит

с неразборчивым почерком гения-одиночки,

теребит костяную пуговицу, глядит

мимо заспанной тётки в тёплой ночной сорочке,

что достанет сейчас вопросом «а как нашёл?»,

неуклюжей заботой, нервной своей зевотой.

Не спрошу, успокойся. Знаю, что алкашом

слыл, во сне захлебнулся собственною блевотой,

а сюда залетел вслепую и вопреки,

потому что, смахнув при выносе том Шестова,

бестолковый медбрат твои раздавил очки.

Ты носил их с восьмого класса, а я – с шестого:

мир был чётким и ясным как никогда. Но что мы

всякий раз на уроке считывали с доски?

◇ ◇ ◇

Нет, не сразу спятил. Молчал, но вдруг,

как вдохнувший воздуха после встряски,

он прислал мне в «личку» корявый круг –

там внутри стоял человечек в каске:

кособокий, вывернута ступня.

До вторженья было четыре дня.

И пропал по новой. Не помню, кто

написал, что летом в конце недели

по базару он рассекал в пальто

на худом, а главное – голом теле.

Докурив, окурок совал в карман.

И при этом дёргался и хромал.

Но второй вмешался: «Да мать твою,

о каком ты шепчешь, дебил, базаре?

В двадцать третьем он потерял семью.

На войну хотел, но его не взяли».

И поддакнул третий: «Ну да, ну да,

у него со школы с ногой беда».

Словно он со всеми накоротке

ухитрился быть, долетали сводки,

что один столкнулся с ним в Бурлуке,

а другой в Сумáх накатил по сотке,

вспомнив, как вдвоём в ледяном аду

старикам домой волокли еду.

Если верить слухам, то он, вполне

оклемавшись, код бытия прошарил

и, рванув на Запад, засел на дне

в холода ночлежку делить с клошаром,

сквозь толпу глядеть, прикипев к стене,

в красной шляпе фетровой и кашне.

Он от всех, кто вдруг узнавал его,

несознанкой прочно отгородился,

будто в прошлом не было никого,

кто ему бы в будущем пригодился,

где ни вьюг, ни дронов, ни ТЦК –

лишь одна беззвучная тчк.

Ибо речь он тоже оставил в том

обгоревшем ящике вместе с фото,

черепашкой ониксовой, листом,

неопрятно выдранным из блокнота,

и жестянкой нежной голубизны,

где почили в бозе часы жены.

…Но когда выскальзывает из рук

всё, что мне осмысленную подсказку

диктовать пыталось в теченье дня,

человечек, перемахнувший круг,

словно шляпу, приподнимает каску:

мол, я жив, не бойся, забудь меня.

◇ ◇ ◇

Надо, собравшись, тело загнать в пальто –

куртка вчера промокла.

Солнце с утра высвечивает лишь то,

что не помыты окна,

дырочку в шторе, трещинку на полу.

Предпочитаю мглу,

яму её воздушную: «Баю-бай, –

шепчущую, – герою –

стяг, беглецу – беспамятство. Погибай

молча, а я прикрою.

Выруби интернет, отключи слова –

кончено: ты мертва.

Как маргаритка, вложенная в альбом

вкрадчивым анонимом,

ты распадёшься – в чёрном, не в голубом –

сном бытованья мнимым.

Версия: на миру, мол, и смерть красна –

тоже ловушка сна.

Ну же, прикинь: ты будешь нигде, везде,

прочих ничем не хуже,

но и не лучше: блёсткой в ночном дожде?

блошкой бессмертья в луже.

Вместо надежды зряшной, войны, вранья –

правда небытия.

Мгла обнуляет, свет норовит дожать

не у мадьяр, так в Польше.

Всё, что сейчас пытаешься удержать,

не существует больше.

Я состою из армии – веришь? нет? –

предпочитавших свет».

Так она обволакивает, бурча,

бродит, скрипя паркетом,

то волосинку смахивая с плеча,

то шелестя пакетом.

Долго вздыхает под простынёй льняной.

И засыпает мной.

---

Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку