Из книги «Зимний корабль».

Updated: Jun 9

1968–1979

Архангельское под Москвой

Поэма

Представь себе летящий бумеранг.

Представь себе тоску аборигена.

Вообрази Архангельское, белку,

Спасительный кораблик сигарет.

И ты поймешь, что нет верней примет,

Чем красное вино последних листьев,

Рассыпанных с дерев в последнем висте.

Сосредоточимся на нескольких словах.

Сосредоточимся хотя бы на созвучьях.

Люби–мая–моя–а–я? Люби!

О, кастаньеты – грецкие орешки!

Вернётся бумеранг. Орёл иль решка

Нас ожидают в этом возвращенье:

Огнистость белки или ласки щеньи?

Пожалуйста, припомни Ленинград.

Пожалуйста, вообрази Исакий.

Куда ни забредёшь, горит на солнце,

Как солнце родины, сияет золотой.

И сам я бумеранг с минуты той,

Что в день весенний на гранитной паперти

Поставил штамп любви в сыновьем паспорте.

Зачем же ты меня оторвала?

Зачем же ты меня уговорила

Менялой стать, круженье обменяв

Невы, мостов и липовых аллей

На вакханалью прихоти твоей?

А что если гранитной ностальгии ранка

Окажется свинцом для бумеранга?

Давай не будем белку прогонять.

Давай позволим белке порезвиться

Ещё до выстрела, на мраморных плечах

Античных дев в Архангельском иль Царском.

А после в ресторанчике гусарском

Запустим в погреб за шампанским метрдотеля.

Салют прощальный – пробки полетели!

Так где же мы? Скажи мне, кто с тобой.

Так кто же я – герой или пройдоха?

Эпоха посмеётся над моим

Классическим примером раздвоенья

Иль сделает хрестоматийным чтеньем

Судьбу несостоявшегося гения?

О, бумеранг – макет стихотворения.

Теперь осталось выразить протест.

Теперь осталась ты для восприятья

Моей хандры, неверья, пустоты,

Хотенья, извращённости, изгойства.

Считать меня хозяином иль гостем

За семисвечья лет ты до того устала,

Как будто ведьмой на метле летала.

А тот, который за тобой летит,

Который бумерангом в нас запущен?

Какие кущи райские тебе

Сулит его просительное сердце:

Осенних листьев ноющее скерцо?

Он не виновен. Из последних сил

Его в тебя собою запустил.

Я сам ушёл. Я больше не могу.

Я сам ушёл. Прости. Дай отдышаться.

Табак осенних дымов пропустить

Сквозь лёгкие. Алеют жабры рыб.

Мы в океане листьев. Парк, ты рыж!

Парик твой рыжий, купол твой, Исакий,

Во снах блаженных снится мне – писаке.

Горчат твои следы

Горчат твои следы слезами на панели.

Галчат перепугал ветвей истошный хруст.

Подумать только – ты! А ровно три недели

Назад тебе расцвёл любви жасминный куст.

Иль бредилось тебе? Иль вторил я истошно:

Мы счастливы вполне. Что нам до старых гнёзд!

Но слово за тобой. И это слово брошено

На ветер, на асфальт, как россыпь звёзд.

А что же до листков – прибежищ наважденья,

Таинственных твоих, открытых темноте?

От фиговых твоих святилищ наслажденья,

От жарких слов твоих, подвластных наготе?

О, выпади, судьба, из вечного гнездовья!

Галчонком распластай на Млечном – траур крыл,

Стань стылою зарёй, хлынь вышибленной кровью,

Распятый и живой глагол горящий – был.

Был я твоим. Куда ты денешься от были?

Легенда я твоя. Ну, пусть, хоть анекдот.

И след моей любви среди панельной пыли

Твоей любви следы, как денежку, найдёт.

А если на троих, как пьяница в пивнушке,

Любовь я разделю с отчаянья и зла,

Ты глянешь на меня со дна кабацкой кружки

И скажешь наконец, что навсегда ушла.

Ты скажешь, объяснишь, не разрываясь между

Любовью и тоской, откроешь всё сама.

И я, дурак, пойму, что кончилась надежда,

Что ты меня всегда любила без ума.

1971

Зимнее утро

Я слышал, птица кашляла в трубе,

В домашнем вентиляционном ходе.

И я сказал проснувшейся тебе:

Наверно, это к ветреной погоде.

Но птица продолжала так стенать.

Просовывая хрипы ножевые

В мой дом, что невозможно было спать.

Она живая, но и мы живые.

Закутав тело тёплое в пальто,

Преодолев подъём, я влез на крышу.

Открылось мне железное плато,

Откуда голос голубя был слышен.

Так ветер омерзительно вопил.

Крутя спирали снежного потока,

Что я перед стихией отступил

И не дошёл тогда до водостока.

Там над холодной дождевой трубой,

Оторванная от воздухоноса,

Лежала птица. Глаз её кривой

Глядел в меня без гнева и вопроса.

Я возвратился в тёплое жильё,

В мир книг, добра, взаимопониманья.

И заслужил прощение твоё,

Как будто бы предчувствовал прощанье.

1971

Комната прощания

Ты такого же рода, как этот сапог,

В угол брошенный жестом случайным.

Ты в обыденном слове терзающий слог,

Ты горчинка в отраве сладчайшей.

В этой комнате мебель, пылинки и мы

Приземлились глубокой печатью

На исходе любви, на восходе зимы,

С нерастраченной нашей печалью.

И в словах и движеньях по воле тоска,

По лесам, по лугам, что же делать

В нашей комнате, где ты была мне близка

И душой наболевшей и телом?

Отведи от меня бесполезный навет,

Всё равно, не спасти нам былого.

На восходе зимы затеряется след,

Народится прощальное слово.

1972; 1989

Поэт, прозаик, литературовед, переводчик, профессор Бостонского колледжа.

Родился в Москве (1967) в семье писателя Давида Шраера-Петрова и переводчицы Эмилии Шраер (Поляк). Вместе с родителями был в отказе более восьми лет. Эмигрировал весной 1987-го.

Автор 30 книг на английском и русском языках, среди которых «В ожидании Америки», «Бегство», «Исчезновение Залмана», «Стихи из айпада», «Бунин и Набоков: История соперничества». Лауреат Национальной еврейской премии США и стипендии Фонда Гуггенхайма. Книга русскоязычных стихов «Война» (Тель Авив, изд-во книжного магазина «Бабель») и книга трансъязычных стихов «Параллельное письмо / Parallel Letters» (Цуг, Швейцария, Sandermoen Publishers) вышли в 2025 году.

Произведения переведены на 13 языков.

Сайт: www.shrayer.com

Подготовил к публикации в № 4 (8) за 2024 год «Тайных троп» поэму Давида Шраера-Петрова «Юрий Долгорукий», а в № 1 (9) за 2025 год участвовал в круглом столе о русскоязычных писателях за рубежами России со статьёй «Эмиграция и литературное трансъязычие. Опыт самореконструкции».

Поэт, прозаик, литературовед, переводчик, профессор Бостонского колледжа.

Произведения переведены на 13 языков.

Сайт: www.shrayer.com

Пятидесятилетнее плаванье

К выходу книги Давида Шраера-Петрова «Зимний корабль»

«Кентавр»

Я счастлив возможности представить эту книгу в том виде, в котором мой отец мечтал выпустить в Москве. За этой книгой стоит история длиной в полвека…

В 1964 году мои родители, Давид Шраер-Петров и Эмилия Шраер (Поляк), переехали из Ленинграда в Москву. А точнее сказать, вернулись из отцовского Питера, где родители--молодожёны прожили два года, в мамину Москву. В Питере на Преображенском еврейском кладбище оставались могилы родных – тех, кто в ранние 1920-е не уехал в подмандатную Палестину и не был убит во время войны и Шоа. В Питере осталась память о литературной молодости.

Первая книга стихов Давида Шраера-Петрова «Холсты» должна была выйти в Ленинграде в 1964-м, но появилась свет в урезанном виде в Москве в 1967-м. Шлейф приятельства с Иосифом Бродским тянулся за отцом из Питера в Москву. Но дело тут не только в том, чего режим не прощал писателям и художникам. Важно отметить ещё три обстоятельства.

Первое касалось публикации нескольких ангажированных текстов Шраера-Петрова в центральной печати. Хотя эти стихи были связаны с его собственным, невыдуманным опытом службы в армии и работы в медицине, они почти всегда казались сконструированными под «проходные». Вспоминается характерный эпизод поэтической молодости отца. Поэт и драматург Всеволод Азаров в годы блокады входил в руководимую его знаменитым тёзкой Всеволодом Вишневским писательскую группу при Политуправлении Балтийского флота. Азаров, которого молодые фрондёры за глаза называли «лысая муза», в 1956 году некоторое время прослужил наставником «Промки», того самого ЛитО при ДК промкооперации, присланным из ленинградского отделения СП. В декабре 1959-го Азаров в письме отцу продолжал учить уму-разуму – искусству высокой официозной простоты:

«У меня по-прежнему остаётся ощущение того, что к людям Вы подходите как к объекту, а не как к субъекту. Внутренний мир Ваших грузчиков, моряков на диво инфантилен, а потому (см. морские стихи) почти пародиен. Я понимаю, почему Заболоцкий в “Столбцах”, антимещанской книге, так поступал. А зачем это, сударь, нужно Вам?»

Довольно точно почувствовав в ранних стихах Шраера-Петрова влияние Заболоцкого, Азаров напрасно пытался его предостеречь. В советских стихах о жизни полкового лекаря не могло быть ни двойной иронии, ни сюрреалистического сдвига.

Вторым обстоятельством были еврейские мотивы, прораставшие сквозь материю стихов Шраера-Петрова, напоминая ему о невозможности ассимиляции вослед Самойлову, Межирову, Левитанскому и другим поэтам фронтового поколения, почти или совсем не писавшим (даже в стол!) о своём еврействе и о судьбах евреев бывшей Российской – теперь уже советской – империи. Слуцкий был исключением.

Но было и третье, в каком-то смысле спасительное обстоятельство, которое давало моему отцу возможность относительно независимой и достойной жизни советского интеллигента. Работа в экспериментальной микробиологии не только кормила, но и наполняла его жизнь ощущением творческой самодостаточности. Для непартийного еврея, который не только не затушёвывал своё происхождение и не скрывал своих уехавших родных, но не прятал своей гордости военными победами Израиля, научная карьера Шраера-Петрова складывалась достаточно удачно. Он работал в академическом институте им. Гамалеи, в 1975 году защитил докторскую диссертацию, печатался в ведущих научных журналах. Жизнь советского «кентавра» (так критик и культуролог Даниил Данин называл тех, кто одновременно работал в науке и литературе) в той или иной мере устраивала моего отца примерно до 1976 года. После этого процесс внутреннего «отторжения» стал приобретать формы публичного протеста, подталкивая моих родителей к принятию решения об эмиграции.

В конце августа 1970 года Давид Шраер-Петров был командирован в Ялту в составе оперативной группы микробиологов и эпидемиологов, отправленных на эпидемию холеры Эль-Тор, которую власти тщательно скрывали от народа и от мира – в духе «Смерти в Венеции» Томаса Манна, но ещё без кинематографии Висконти. (Я думаю, что именно работа отца на холере, а вовсе не «пришитая» ему в институте им. Гамалеи «секретность» послужила главной причиной того, что мы надолго загремели в отказ.) Борис Слуцкий, с которым отец столкнулся в «Лавке писателей» на Кузнецком мосту в конце сентября 1970-го после возвращения из карантинной Ялты, сказал ему: «Ну вот и вы – герой <…> Герой и поэт. Напишите об этом книгу». Слуцкий лукавил. Он сам, написав «Записки о войне» в духе «Сентиментального путешествия» Шкловского и одновременно военной публицистики Эренбурга, не решился на гражданский подвиг даже в лучшие годы оттепели. Книга прозы Слуцкого о войне пролежала в столе и увидела свет только через пятнадцать лет после смерти поэта, в 2000 году. Такого рода проекты «в стол» уже не прельщали моего отца в 1970-е годы.

Работая над составлением – реконструкцией – этой книги, я одновременно занимался подготовкой обширного архива моего отца к передаче в библиотеку Принстонского университета, чьим достоянием он стал весной 2026 года. Архиву отца повезло. Бóльшая его часть была вывезена на Запад в чемоданах и баулах американских дипломатов. Некоторые материалы в годы отказа хранились у преданных друзей и уже в 1990-е годы вернулись к отцу из России и Эстонии в Новую Англию. В архиве сохранилась переплетённая машинопись книги стихов «Голоса», которую Шраер-Петров хотел ещё в 1967 году предложить в издательство «Советский писатель». Очертания книги менялись. В ранние 1970-е появилось её следующее название – «Двукрылие», в котором отозвались обе профессиональные ипостаси автора.

Попытки издать в Москве вторую книгу стихотворений и поэм относятся к началу 1970-х годов, когда отец решил вступать в Союз писателей. Ещё до вторжения России в Украину мне удалось получить из РГАЛИ его персональное дело из архива Союза писателей СССР, а также материалы по книге «Зимний корабль» из архива издательства «Советский писатель». Именно в середине 1970-х родилось новое название, которое так не нравилось редакторам. («Вычурн<ое> … вопрос о названии автору следует продумать», – писал в своём редакторском заключении многолетний сотрудник издательства «Советский писатель» поэт Герман Валиков.) От названия «Зимний корабль» отец не отказался.

«Зимний корабль» в замёрзших проливах

Почему «Зимний корабль»?

Один ответ на этот вопрос можно найти в стихах, прежде всего в открывающей книгу поэме «Архангельское под Москвой»:

Зачем же ты меня оторвала?

Зачем же ты меня уговорила

Менялой стать, круженье обменяв

Невы, мостов и липовых аллей

На вакханалью прихоти твоей?

А что если гранитной ностальгии ранка

Окажется свинцом для бумеранга?

«Зимний корабль» – это Петербург-Петроград-Ленинград, который «во снах блаженных снится» поэту. А «ты» в поэме это, конечно же, не только возлюбленная, но сама Москва, в которой жизнь поэта не может не походить на «вакханалью прихоти» советской столицы. «Зимний корабль» – это ещё и сами стихи, их паруса, мачты, палубы и трюмы. Книга стихов, принуждённая к зимовке в дельте, заваленная глыбами льда, не допущенная в «кругосветное» плавание. Уже в эмиграции Шраер-Петров назовёт книгу своих избранных рассказов «Кругосветное счастье».

В 1976 году он предпринял вторую попытку вступления в Союз писателей СССР. К рекомендациям Виктора Шкловского и Льва Озерова прибавилось рекомендательное письмо Андрея Вознесенского, кибернетический лиризм которого был интересен Шраеру-Петрову во 2-й половине 1960-х, после переезда из Питера в Москву. Во втором раунде отца принимали в СП по расширенной рукописи книги «Зимний корабль». За два года к составу книги прибавились стихи об отчуждённости, об изгойстве, о мучительности осознания того, что он, еврей в русской поэзии, «пустопорожен, как отгремевший шарабан». На что отец рассчитывал? На память о «гамбургском счёте»?

Постановление секретариата правления московской писательской организации от 7 января 1976 года гласит:

«Петров Давид Петрович еврей б/п образование высшее … Постановили: Принять т. ПЕТРОВА Д. П. в члены СП (за 15, возд. 3)».

28 января 1976 года Шраеру-Петрову исполнилось 40 лет. Приём в СП продолжался в общей сложности пять лет. Я хорошо помню тот день, когда отец вернулся домой с известием о принятии в СП. Не могу сказать, что отец запомнился мне таким лучезарным, как в день защиты его докторской диссертации. Помню только печать усталости, выражение лица, похожее на то, с которым в сентябре 1970-го отец вернулся из Ялты с эпидемии холеры. Приёмная комиссия СП была идеологическим полем битвы, на котором, если вспомнить стихи Гейне о Тридцатилетней войне из «Enfant Perdu», увековеченные Львом Гинзбургом, «“<…> und meine Waffen/ Sind nicht gebrochen – Nur mein Herze brach” – «<…> и моё оружие не сломано – сломалось <разбилось> лишь сердце моё».

Забегая вперёд, 30 июня 1980 года правление московской организации СП заслушало вопрос о «пребывании в СП СССР Шраера (Петрова) Д. П.» и постановило:

«В связи с выездом в Израиль на постоянное место жительства исключить … из Союза писателей СССР».

К делу в СП подшита выписка из постановления секретариата от 10 июля 1980 года «об исключении из Союза писателей СССР ШРАЕРА (Петрова) Д. П. в связи с выездом на постоянное жительство в Израиль». Под решением стоит имя председателя правления Союза писателей РСФСР С. Михалкова. К тому времени наша семья уже была в отказе, отца шельмовали в центральной печати. Рассказ о самом исключении из СП заслуживает отдельной публикации. СССР мы покинули 7 июня 1987 года после многих лет в преисподней отказа…

После вступления в СП издательство «Советский писатель» по статусным причинам не могло не рассматривать рукопись книги «Зимний корабль». Не рассматривать не могло, но могло тормозить её издание. Началось сражение Давида с совписовским Голиафом, тянувшееся два с половиной года и, выражаясь словами самого поэта, «душу выну<вшее> из небес». В каком-то смысле процесс утверждения состава рукописи и включения книги в план издания есть самая интересная часть истории.

Советская цензура действовала не только путём прямого контроля за текстом и запрета его отдельных составляющих, а путём превентивного отсечения целых пластов, тем, направлений. В ноябре 1977-го редактор Валиков сделал «редакторское заключение» на основании дважды переработанной рукописи и теперь уже трёх (!!!) внутренних рецензий. Валиков добросовестно выполнял свою роль ведущего редактора флагманского советского издательства, добавляя свои замечания и придирки к тексту. К примеру, вынюхивал крамолу в литовском цикле стихотворений. В центре цикла – родство с Литвой, где родилась мать поэта, дочь потомственного шавельского (шауляйского) рава Хаима-Вульфа Бройде (Брейдо), где в 1941-м были убиты все оставшиеся там наши родные. Тем не менее Валиков рекомендовал книгу

«для включения в план редакционно-подготовительной работы в объёме 2 а. листов»

с предложенным им самим списком текстов.

По сути, между 1976-м и 1979-м происходило сотворение параллельной книги под названием «Зимний корабль», которую невозможно было бы издать в СССР. В эти годы вызревало решение об эмиграции. Физический Цинциннат Ц. в романе Набокова «Приглашение на казнь» слабеет в камере, ожидая приговора, но одновременно лирический, неподцензурный Цинциннат Ц. вырывается из заточения и летит в «Тамарины сады» («О моя пери, царица Тамара», – из одноимённого стихотворения Шраера-Петрова.) Письмо поэта насыщается свободой, дар его растёт и вырывается за пределы советского пространства в мир неподконтрольной культуры. Так складывался альтернативный текст книги рядом с официальной, навязанной поэту версией. Это и было самоосвобождение, которое сопровождалось всплесками неподцензурного поведения...

Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку