Свободный нарратив

Свобода приходит нагая,

Бросая на сердце цветы,

И мы, с нею в ногу шагая,

Беседуем с небом на ты.

Это Хлебников (предполагаю, что нелюбимый Макушинским, но, по-моему, помянутый не всуе). Потому что Свобода – это королева из книги Макушинского, и королеву, как всегда, делает свита, а свита в данном случае – это Бердяев, Шестов, Маритен, Камю – устанешь перечислять, впрочем, критики, кажется, не устают, хотя всех перечислить всё равно не могут (есть ведь и неназванные или утаённые персонажи). Один из таких важных для русской литературы персонажей – Пётр Чаадаев, просвечивающий уже в названии «философическая прогулка» с намёком на полубезумие философической деятельности. Смотри, например, один из язвительнейших эпиграфов: «Exercer l`activite´philosophique… c`est perdre le Sens» («Заниматься философией значит терять Смысл»).

А Свобода приходит нагая не для того, чтобы с голой грудью звать на баррикады, как изображали её революционные художники, а для того, чтобы грубо и прямолинейно отдаться тем, кто поистине её захочет. И тому, кто на её зов откликнется, не поздоровится, потому что никого больше он не захочет и даже попросту не сможет. И тогда мир ему опротивеет (как Бердяеву и как, к слову сказать, Макушинскому, жалующемуся на неуютность мира). Да и какой может быть уют, когда – Свобода! О ней сладко думать у свечи… но нам ли, брошенным в пространстве, обречённым умереть и т. д. Люди, как утверждается в книге, делятся на препротивнейших господ, пользующихся рабами как подчинённым сословием, омерзительнейших рабов, добровольно и корыстно прислуживающих господам, и свободных, то есть обручённых Свободе. Этих последних очень мало, и Свобода для них – единственная приманка в мире. Но и свобода – это вериги, а в какой-то степени даже и рабство, потому что всякий раз требует непоследовательности, например, невозможно быть «чистым афеем» (догма, а значит, несвобода). Тут скорее работает принцип, формулировку которого приписывает себе Розанов: «главное – колебание». Есть ещё один персонаж, о котором в стихах Белого сказано: «Что Кант, вот есть Сковорода». Этому поклоннику Свободы достаточно было бы одной автоэпитафии, чтобы обрести бессмертие: «Мир ловил меня, но не поймал».