Чемодан

5 октября 2024 года скоропостижно скончался Владимир ГОРБАЧЁВ, русский писатель, автор идеи журнала «Тайные тропы», его названия, его отец-основатель.

Перед публикацией рассказов в № 1 Владимир представил себя так.

«Наш автор родился в положенном месте в положенное время. Местом была Колыма, время находилось на переломе, но наш автор об этом тогда не знал, находясь в состоянии младенчества. Позже, отчасти выйдя из этого состояния, был перенесён воздушным путём в трижды славный город Саратов, где прошёл положенные стадии образования, возмужания и поисков.

Итогом поисков стали три романа в жанре НФ (”Тёмные простран­ства”, ”Вернуться из Готана”, ”Люди Края”), опубликованные в издательствах АСТ и “Альфа-книга”. Гораздо больше имеется неопублико­ванного: книга сказок, роман, ещё две книги фантастики, пьесы…

В последние годы автор пишет в основном рассказы. Они публиковались в журналах “Новый мир” (2019, №4, 2020, №11) и “Новая Юность” (2021, №4). На портале “Проза.ру” выложена книга рассказов “Откровение Кукушкина”».

В дальнейших своих представлениях он детализировал:

«родился в Магаданской области, с 1960-го живу в Саратове. После окончания университета работал учителем, затем журналистом.

В “Тайных тропах” были представлены цикл рассказов и роман “По­­гружение”».

О новом, ставшем последним его произведением написал:

«Хочу предложить вниманию читатлей “Недостоверные сведе­ния”, жанр которых я бы определил как “главы из романа”. Это произведе­­ние, которое в принципе не может считаться романом, то есть связным, логи­чески развивающимся текстом, имеющим сюжет, начало и конец. То есть начало имеется, оно перед вашими глазами; будет и конец. Но точно ли это конец? Или возможно продолжение? Можно сказать, “Недостоверные сведения” – скорее, сборник рассказов, кое-­где связанных общими героями. А где-то не связанных».

Первые «главы из романа» были опубликованы в 2024 году в № 2 (6),

очередь следующих наступила в декабре 2024-го, в № 4 (8), когда их автор ушёл. Это было продолжение. Оборванное на полуфразе, на запятой:

«Но всё равно я должен повторить снова и снова: это знакомство означало для меня настоящий прорыв. Мир, что несли в себе Оля и Костя, можно было уподобить целебному источнику, где каждый мог утолить жажду, или же водоёму, образованному этим чудесным источником – водоёму, полному чистой воды поэзии, постижения, волшебства. И пусть я позже начал различать в этой чистой струе мутные примеси снобизма, даже высокомерия – всё равно позитивное перевешивало негатив, баланс сходился в пользу моих друзей со Стрелки.

А негатив, надо признать, имел место, в наших отношениях, прежде замечательных, появились трещины, они углублялись, предвосхищая разрыв. Расхождение наметилось по линии различения добра и зла.

Дело в том, что меня всё сильнее тянуло погрузиться в подземелья духа, в самую преисподнюю,»

Разбирая в архивах журнала материалы Владимира Горбачёва, я на-

шёл присланный во времена, когда мы готовили первые номера, рас-

сказ, датированный 2017 годом. Мы не стали публиковать его тогда, но

уверен, что он бы вошёл в «Недостоверные сведения». Всё та же квартира на Стрелке, регулярные встречи молодых талантов. Впрочем, героиня рассказа не романная Оля, а Люся, но что это принципиально меняет?

Чемодан

Обстоятельство времени: давным-давно. Обстоятельство места: у Люси и Кости, в их квартире на Стрелке. Точнее говоря, квартира была не их, а доцента Пастухова, который её сдавал в связи с возникшим чувством к инженеру-­проектировщику Ольге Васильевне, у которой и проживал последние три года. Сдавал, конечно, неофициально, и Люся, коллега доцента Пастухова, снимала (Костя в этой транзакции вообще не значился; кто такой?) тоже неофициально, с обещанием платить вовремя и сидеть тихо. И сидели тихо по мере возможности, хотя и не всегда. Особенно если заходили молодые поэты Валя и Юра, и художник Хмурнов, и Женя-скрипач, и Алла из музея, и кто-нибудь ещё, и Костя бегал в ближайший магазин за рислингом и «Роз де масэ», и начинались – пока сердца для чести живы! – споры на кухне, и все дышали воздухом свободы.

Дышалось на Стрелке замечательно, полной грудью, потому что дом стоял далеко от дороги, под горой (ну, это так называлось – «под горой», на деле имелась возвышенность скольки-то метров, возведённая традицией в более высокую степень), и оттуда, с горы, лился в окна взлохмаченный лесной воздух, полный трав и листьев. Там были чабрец, и мята, и полынь, и липовый цвет, и незримая ось мира проходила через эту квартиру, примерно в районе стола, и вселенная вращалась вокруг собравшихся за столом. Легко там дышалось, на Стрелке, и думалось легко, и сколько всего там было услышано и воспринято! Так что Григорий любил туда ходить. Никуда не шёл с таким биением сердца, как в квартиру на третьем этаже.

Вдруг получилось известие, что квартиру надо освободить. Срочно, в три дня. Что-то там у доцента Пастухова с Ольгой Васильевной напряглось и лопнуло, и он должен был немедленно вернуться на принадлежавшую ему жилплощадь. И Григорий, ничего такого не ожидавший, при-

дя в квартиру на Стрелке в обычное время, часам к семи, застал там хаос, рукописи на столе, книги на полу, мешки, чемоданы и художника Хмурнова, помогавшего укладывать и увязывать. Костя отсутствовал – побежал искать машину. Обязательно нужно было найти машину, потому что обычным порядком, то есть на трамвае, с пересадкой, утащить всё добро было невозможно. К тому же имелись ещё румынский книжный шкаф и пара стульев, нажитых усилиями Люси в процессе репетиторства. Шкаф бы в трамвай точно не полез.

Кости не было, трёхлетней Ирины, Люсиной дочери от первого брака, тоже не было – она вместе с котом Барсиком была заблаговременно отвезена на Рабочую улицу, к Эсфирь Владимировне, Костиной маме, у которой вся семья была прописана и куда должна была отправиться вслед за Барсиком. Отправиться и жить, пока не будет найдена новая площадь. Если только дни, проведённые в обществе Эсфирь Владимировны, можно было назвать жизнью. Потому что Костина мама, по сведениям, полученным Григорием от Люси, а отчасти от самого Кости, была человеком добрейшим, но невыносимо навязчивым и говорливым. При ней было невозможно никакое общение, никакие споры и совместное вдыхание воздуха свободы. Так что разговор о новой жилплощади возник сразу же, как только было получено известие о переезде, и продолжался в процессе увязывания, но к результатам пока не приводил – адреса на примете не имелось.

Григорий набивал мешки, обвязывал бечёвкой книги, а сам размышлял о том, что сегодня, видимо, уже не удастся поделиться с хозяевами покидаемого жилья началом нового рассказа – только что, ночью написанными двумя страницами. Возможно, это будет даже не начало, а половина всей вещи – ничего пока не известно, окончание пока в туманной дали, полной предчувствий. Он всегда, как только рождалось что-то новое, бежал к Косте и Люсе. Они, конечно, были люди иного круга и иногда разговаривали с ним – нет, не свысока, но как-то так доходчиво, выбирая выражения, чтобы он понял, не своим языком – но при этом всегда выслушивали и делали замечания. А иногда давали советы. Обсуждение новых замыслов с Костей и Люсей в последний год стало привычкой и насущной потребностью. Вот и сейчас – поделиться хотелось отчаянно, рождённые страницы, горячие, прямо из печи, вертелись на языке, отдельные фразы залезали то в горло, то в нос, так что Григорий даже чихнул пару раз, хотя был абсолютно здоров. Но устраивать сейчас читку было, конечно, неудобно.

Внезапно Люся вышла из второй, маленькой комнаты, которую называли детской. В руке несла небольшой коричневый чемодан – обычный фанерный чемодан, оклеенный дерматином, с никелированными заклёпками по углам и черной пластмассовой ручкой. Несла с трудом – вещь, как видно, была тяжёлая. Принесла и поставила перед Григорием. После чего, глядя то на него, то на принесённый предмет, произнесла следующее:

– Может, ты возьмёшь? У Костиной мамы его хранить негде. Мы сами не знаю, как уместимся.

– А что это? – спросил Григорий.

И Люся, все так же поглядывая на чемодан, как глядят на кошку или собаку, чья судьба определяется в данный момент, рассказала следующее. В фанерном ящике, оклеенном дерматином, хранились черновики, рукописи, письма – в общем, всё, что осталось от поэта и писателя Иннокентия, жившего в Балаково. Всё его творческое наследие. Иннокентий, по словам Люси, был человек большого таланта. Писал как стихи, так и прозу – небольшие рассказы, эссе и сказки. Увлёкся сочинительством чуть ли не с детских лет; одних стихов было создано сотни две. Пробовал, конечно, публиковаться, посылал свои творения туда и сюда, выступал на семинарах молодых авторов. Но напечататься смог только дважды: три стихо­творения в журнале «Волга» и в прошлом году, в альманахе «Зори», рассказ в полстраницы. Два года назад начал большую вещь, давно задуманный роман, но успел написать только треть. Продолжить работу помешала болезнь. У Иннокентия была редкая, ещё не изученная форма туберкулёза, против которой были бессильны антибиотики. Сам он полагал, что свою зловещую роль сыграл здесь и факт его проживания в непосредственной близости от сердца мирного атома. Врачи с этой теорией были категорически не согласны и обвиняли Иннокентия в том, что идёт на поводу у сплетен. Так или иначе, но вылечить его не могли.

Он хотел уехать оттуда. Считал, что жизнь в Саратове его спасёт, что вдали от энергоблоков и подстанций его лёгкие очистятся, кровь веселей побежит по жилам (а воздух с горы? а мята с чабрецом?), и он воспрянет к новой жизни. И Юля так считала. Юля была подруга Иннокентия, можно сказать, жена. Они вместе с Люсей готовили переезд, нашли для поэта комнату в частном секторе, в Затоне, очень дёшево. Люся даже специально ездила в Балаково, чтобы помочь с переездом. Но как-то не сложилось. То ЖЭК справку не выдавал, то деньги кончались. Один раз они с Юлей совсем было собрались и вещи сложили, но тут у Иннокентия резко ухудшилось состояние, поднялась температура, и переезд пришлось отложить. Он говорил – там, в палате на восемь коек, в больнице, куда Люся приезжала его проведать, поддержать, – еле слышно шептал ей, что это, очевидно, судьба. Что это не справка, не военкомат с его открепительным, не деньги, а нечто роковое, неодолимое держит его в городе атомщиков, откуда шагают по полям и холмам – далеко, далеко шагают – могучие опоры, и текут по проводам миллионы киловатт. Что его кровь, его мозг отравлены этими киловаттами и продуктами недавно построенного химкомбината, что его жизнь находится в обратной зависимости от успехов индустрии. Что никуда он не уедет, так и умрёт здесь, в больнице, или же на квартире, что они с Юлей снимают на улице XVI партсъезда. И что он просит Люсю и Юлю, этих двух самых близких людей, об одном – чтобы, когда его будут хоронить, положили с ним в гроб томик Мандельштама, недавно вышедший в серии «Библиотека поэта».

Выход этой книги был событием, все только об этом и говорили. Достать её было невероятно трудно, тираж мизерный, до магазинов практически ничто не дошло, но Люся – специально для Иннокентия – достала. Знала, как он любит погибшего поэта, собирает его стихи – по строчкам, обрывкам, из журналов, из мемуаров разного рода деятелей – записывает в особую тетрадку. Люся пошла ради этого на шаг неприятный, даже унизительный, обратилась к своему бывшему мужу, занимавшему важный пост. Старалась никогда этого не делать, только чтобы достать лекарство для Иринки, или – для неё же – путёвку в санаторий. А теперь вот попросила книгу. И спустя короткое время получила и привезла Иннокентию в больницу. Хотела его порадовать и даже – безумная мысль! а вдруг? – как-то повернуть его болезнь, погнать вон. Бывают же чудеса.

Иннокентий подарку, и правда, ужасно обрадовался. Сразу же попросил принести бумагу, обернул синий томик. Читал его всякую свободную минуту, когда не было процедур и обходов, и ночью клал под подушку. А теперь – вот, изложил такую необычную просьбу. Люся ответила, что сделает всё, как он просит, только зря он опустил руки. Надо верить, до последней минуты верить и надеяться.

Но у Иннокентия уже не было сил верить. Спустя неделю после отъезда Люси его выписали из больницы, а ещё спустя неделю он умер. Теперь уже вместе с Костей она приехала в Балаково. И там, на улице имени XVI партсъезда, воздействовала авторитетом, потому что Юля испытывала некоторые колебания относительно последней воли усопшего – очень уж было жалко книгу. Но Люся настояла.

А после поминок, когда они уже собрались возвращаться, Юля вдруг обратилась к ним с просьбой. Вынесла в прихожую вот этот самый чемодан, обитый дерматином, и попросила забрать его с собой в Саратов. Объяснила: здесь, в этом ящике – всё, что осталось от Иннокентия. Всё, что смог сказать. Сама она собирается покинуть город атомщиков, не хочет оставаться здесь ни одного дня. Поедет в Москву, будет работать швеёй на фабрике имени Клары Цеткин. Там у неё трудится подруга, давно зовёт к себе, общежитие, неплохая зарплата, а по выходным подруга подрабатывает на «Мосфильме», участвует в массовках. Обещает и Юлю устроить, тут, говорит, ничего трудного. Вообще там жутко интересно, запросто можно увидеть Ланового, Абдулова – ну, всех. Не повезёт же она этот чемодан в общежитие! Главное – зачем? А Люся могла бы попытаться что-то опубликовать. Хоть пару стихов в альманахе.

Отказаться было невозможно, и они взяли. С альманахом, конечно, ничего не получилось – кому нужен мёртвый автор, тут и живых не печатают. Она даже не успела толком разобрать – всё времени не хватало. А надо бы.

Всё это Люся изложила Григорию быстро, деловито, потому что время поджимало, в любую минуту мог вернуться Костя с машиной, и тогда уже всё пойдёт бегом. Повторила просьбу: не может ли он взять? На время, пока они с Костей не найдут новое жильё.

Григорий был не в восторге, но отказать не мог. И предлога не было, и вообще не было такого, чтобы он Люсе в чём-то отказывал. Она была для него как гора, увенчанная снегом. Недаром в её присутствии так легко дышалось, и веяло мятой, и ось мира проходила через её столешницу. А тут и Костя явился с известием, что машина ждёт у подъезда, и началась погрузка.

А когда она была закончена, и заперта дверь, и закрыта глава с названием «Стрелка», полная воздуха и листьев, открытий и свершений, и фургон «Продукты», с выцветшим брезентовым верхом, взревел, словно раненый бык или, допустим, мамонт, и покатил прочь, – тогда Григорий взялся за чёрную пластмассовую ручку, поднял ящик, вмещавший наследие умершего поэта, и повлёкся к себе домой. Нести чемодан, кстати, было не так тяжело.

Прошло время. Продвинулось на какое-то число дней и недель, приведённое в движение совместными усилиями Кости и Люси, Вали и Юры, Аллы и художника Хмурнова, и их знакомых, родных и коллег по работе, множества разных лю­дей – всех живущих. И было уже совсем не лето, и нельзя было сказать: «Пойду-ка я погуляю», – и пойти; нет, нельзя. Ибо наступило время испытаний, время простуд.

И в один из особо морозных, особо простудных дней, когда не хотелось никуда идти, Григорий вдруг вспомнил про чемодан, лежавший на антресолях. Вдруг возникло желание узнать, что же оставил после себя поэт Иннокентий. Он достал чемодан, стёр пыль (сколько её накопилось!) и открыл крышку.

Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку