Передышка

Был первый в этом году тёплый день, но Рон и Гади выглядели в шортах и футболках так естественно, будто носили их всю долгую зиму. Их юные жёны труднее привыкали к лепестковым летним платьям, к свободному дыханию своих тел, ещё вчера сдавленных рукавами, воротниками и колготками. Они то дергали плечами, то гладили себя по рукам и ногам.

Двое маленьких детей сидели на полу, издавая гласные звуки и беспорядочно стуча по плиткам пола кубиками лего. Третий спал в коляске, накрытой от солнца полотенцем.

– Ну, – громко спросила Зива, всегда начинавшая разговор, – сколько раз у вас была сирена? У нас семь за ночь!

– У нас только раз, – откликнулся носатый Гади. Его жена, блондинка Ирис, была необычно для природной израильтянки сдержанна. Обычно за неё говорил муж. Но Зиву интересовала именно женская реакция на вчерашние обстрелы.

– Надеюсь, – спросила она Ирис, – ты хоть спустилась в бомбоубежище?!

– Да нет, – ответила Ирис, пропуская сквозь пальцы длинную прядь прямых, светлых, тусклых волос, – я проснулась от бума, когда ракету сбили. Потом сработала сигнализация на стоянке. Слышу: люди спустились отключить сигнализацию и стоят, разговаривают так спокойно. Я подумала: куда я побегу? Убежище всё равно забито матрасами, досками от сукот, стульями.

– А мы, – сказала Зива, проводя смуглой голой правой рукой по смуглой голой левой, – мы три раза в темноте, через пустырь с колючками бежали в убежище, три раза возвращались, каждый раз заново укладывали Томера спать, он рыдал, на четвёртый раз я сказала: «Всё, остаюсь в убежище, пока не кончится».

– А собаку в убежище брали? – с живым интересом спросила Ирис. Она очень любила чёрно-белую вислоухую дворняжку Зивы и Рона и всегда о ней беспокоилась.

– Нет, – Зива тряхнула крупными, цвета графита кудрями, доставшимися от йеменской бабушки, – собаку мы сразу, как начался обстрел, отвязали. Она перепугалась, но не убежала, а спряталась за будку. Ладно, хватит! – Зива шлепнула себя по широкому колену, как председатель по столу, – давайте решать про поездку! Нам через две недели лететь, а ничего не организовано! Ципи с Хагаем вообще не приехали... Итак: на повестке дня – поездка группы виноделов-любителей в Тоскану для ознакомления с тамошним виноделием.

– Как звали твоего дедушку? – спросил Гади.

– Морис Опенгейм, – ровным голосом ответила Зива.

– Заметно. Порядок прежде всего.

– Итак, – продолжала Зива, – сколько машин берём?

– Две легковых, – ответил Рон.

– Как ты себе это представляешь? Нас шесть взрослых и трое маленьких детей. Либо каждая семья берёт машину, либо один большой вэн.

– Но вы понимаете, что в Италии мы всё равно получим не ту машину, которую закажем?

– Ничего, Гади на эти дела мастер. Он из них выбьет ту машину.

– А где будем жить? В деревне хорошо для детей. Но если захотим вечером поехать в ресторан…

– С детьми?

– Зачем с детьми? Один останется с детьми.

– Одна, ты хочешь сказать…

– Кто вчера сидел с детьми?!

– Короче, если хотим по вечерам развлекаться, – деревня не подходит. Ехать в темноте до города, искать стоянку. В Италии со стоянками застрел. И за каждую ерунду штраф 200 евро.

– 200 евро?! Ты что!

– А 300 не хочешь?!

– Никто не будет платить 300 евро!

– Захочешь в Европу – заплатишь!

– Да пошли они!

Загалдели и галдели бы до утра, но тут вступила Ирис.

– Когда мы с родителями ездили по Тоскане, – медленно произнесла Ирис, и в глубине её спокойных серых глаз зажглись маленькие жёлтые фонарики, – мне было 12 лет. Отец хотел объехать все города в путеводителе. А дороги в Тоскане длинные, и мне это быстро надоело. Ехали мы с фермы Риндиа Био, где жили, в Лукку. Я хотела вообще остаться на ферме, мазаться маминой косметикой, разглядывать вертикальное облако над горой и кормить органической морковкой маленькую горбатую лошадь, но отец обещал настоящее рыцарское средневековье.

Едем, едем, едем. Красиво, зелено, но всё одно и то же. Рощи, холмы и винные бочки с надписью «Добро пожаловать». Вдруг отец останавливает машину на каком-то задрипанном перекрёстке и говорит: «Выходим». Я ни за что не хотела, но отец сказал: «Не пожалеешь!» Мы вылезли и потащились по аллее. Метрах в двухстах от дороги поперёк аллеи цепь: частное владение. Я чуть не до пупа задрала юбку и вслед за отцом переступила через цепь. Вижу: справа на холмике – настоящий рыцарский замок. Маленький только, но всё настоящее, средневековое: стены с башнями, над воротами щит с гербом, сухой мусорный ров, деревянный мостик из двух досок на ржавых цепях поднят.

Замок заброшенный, окошечки в стене без стёкол, но настоящий! Мы обошли его со всех сторон!

А хозяева усадьбы жили наискосок, в таком современном, скучном и безликом доме, что я его и заметила только по блеску стеклянных дверей.

Я спросила отца, когда он, как змея, изгибался, фотографируя подъёмный мост: «Почему, почему хозяева не живут в замке?!» Отец долго пыхтел, а потом, уже в машине, сказал, что зимой замки дорого отапливать. Но я бы, конечно, в Тоскане жила только в замке. Давайте снимем маленький заброшенный замок? За день уберём, полы помоем. В парадной зале можно по вечерам играть на флейте. Повесим гобелен. Рон возьмёт гитару…

 –А? – спросила Зива, будто просыпаясь. Остальные тоже вздохнули и потянулись. Рон зевнул. Только Ирис могла беспрепятственно произнести такую длинную речь. Говорила она ровно и негромко, с гипнотической убедительностью, от которой её крикливые смуглые друзья впадали в транс и даже не перебивали.

– Кстати, – вспомнила Зива, – надо же договориться с винодельнями. Захотят ли они вообще принимать группу с маленькими детьми?!

– Какая им разница. Лишь бы заплатили.

– Лучше скажите, отпуск все взяли? Не окажется в последнюю минуту, что кого--то с работы не отпускают?

– И как вообще будет выглядеть наш день в Тоскане?

– А что дети будут делать?!

– Что они будут есть?

– Ты узнавала про молочные смеси?

Опять посыпались вопросы, как последний в сезоне дождь на железную крышу. Никого уже не волнует этот редкий, тёплый дождь. Ясно, что он иссякнет, как только дождевое облако уплывёт.

Никто не отвечал, и вопросы иссякли. Стало ясно: они прилетят во Флоренцию, и всё выйдет, как выйдет.

К тому же Зива, стартёр и мотор этой поездки, внезапно замолчала и будто потеряла интерес.

Зива повернулась в профиль и, обеими руками стиснув на затылке свои графитовые кудри, стянула их неизвестно откуда взявшейся красной резинкой в тугой пучок, так что чёрная голова её стала блестяще гладкой. Теперь, в профиль, она напоминала портреты польских графинь на камеях. Вообще, при взгляде на Зиву становилось ясно, что Израиль действительно создал нечто новое и оригинальное. В какой-то дурацкой книжке я читал, что женщина, которая поворачивается к вам в профиль и трогает волосы, хочет понравиться. Но Зива не хотела понравиться. Она просто обращалась к кому-то, живущему в другой, не нашей плоскости.

– Я не хочу умирать, – громко, медленно и раздельно сказала ему Зива и, не дождавшись ответа, повернулась к нам анфас. Её выпуклые, чёрные, муравьиные глаза блестели от слёз.

– Я не хочу умирать, понимаете?! Мне всего тридцать лет. У меня только один ребёнок. Я ещё ничего не успела сделать!

Все молчали. Всем по тридцать лет. Никто не хотел умирать.

 – О’кей, – сказала Зива, – а теперь, – она подняла согнутую правую руку с открытой ладонью, – поклянитесь, что в Италии никто из вас ни разу не заговорит ни о войне, ни об обстрелах, ни об армии! Поднимайте руки и клянитесь! Иначе я не поеду!

Ирис, Рон и Гади неохотно, пожав плечами и поморщив левантийские носы, подняли руки и поклялись.

В день отлета из Тосканы старая мельница, где они ночевали, тряслась от ударов грома, и ливень бил такой, что за двадцать шагов от дома до машин платья совершенно облепили Зиву и Ирис.

А в Бен-Гурионе, после мягкого удара шасси об асфальт, все сразу включили смартфоны и уставились в них серьёзно и мрачно, как женщины впиваются глазами в зеркало. Никто не смотрел на горячий, медленно текущий под крылом самолёта асфальт взлётной полосы, на ангары и белые самолёты, небо над которыми было уже по-летнему, беспросветно синим.

«Чёрная птица»

Миша Старославский никогда не говорил, что приехал в Израиль ради детей, жизнь которых, надо сказать, сложилась в новой стране прекрасно. Миша, конечно, любил мягко похвастать зарплатой сына и дочкиными дипломами с отличием, но прекрасно помнил, что приехал сюда не ради детей, а потому, что устал быть чёрной птицей среди птиц белых.

Явившись 30 лет назад в страну птиц своей масти, Миша первым делом постарался придать лицу местное выражение. Он круглосуточно расслаблял щёки, опустошал глаза и даже, правда, недолго, ходил с приоткрытым ртом. Во время первого же хамсина рот пришлось закрыть: туда залетали струи мелкой песчаной пыли.

Напряжённые попытки расслабить лицо бесконечно утомляли. А время и без того было напряжённым. Как-то раз Миша, упросив клерка не закрывать банковский счёт, отстояв очередь в больничной кассе и изрядно потолкавшись на рынке, тащился по летнему Иерусалиму с двумя сумками, лямки которых глубоко вонзались ему в плечи. Вечерело. Кипарисы, кусты жасмина, каменные арки и дома мандатной постройки казались погружёнными в прозрачную воду и слегка колебались. И вдруг Миша понял, что контролировать глаза и щёки нет сил, а главное незачем, потому что он не приезжий, косящий под местного, и не местный, а просто усталый человек вечером в центре большого города.

Миша оставил в покое лицо и переключился на одежду. Одеваться как израильтяне оказалось легко: носи всюду резиновые тапки и не заправляй футболку в шорты. Сына и дочь одевали так же, а если дочке и покупали платьице, то трикотажное, как здесь принято.

Миша старался быть израильтянином во всём: геройски, 

с двумя словарями читал «Маарив», а не «Вести», пил «Макаби», а не «Балтику № 5», наотрез отказался купить номер в клаб-отеле, не голосовал за Щаранского и даже не приобрёл по каталогу новоизданных Солженицына, Чехова и Тополя, раззолоченные, как купола первопрестольной, корешки которых освещали гос-тиные всех его знакомых.

Дети Мишины росли, по мнению «русской» общины, возмутительно, то есть израильтянами. Они не смотрели мультяшек, не ели вкусняшек, не носили короткой южной зимой голубых и розовых шапочек с помпонами, их даже не заставляли ходить в «русские» вечерние школы.

Сын с детских лет погрузился в экран, хоть и не утонул в нём, а вот дочка… Миша немного жалел, что с дочкой, девочкой гуманитарного склада, нельзя поговорить о Хаджи-Мурате.

Миша знал: понять великую и болезненную русскую культуру нельзя, не погрузившись с головой в её великий и болезненный контекст, из которого сам он всю жизнь пытался вылезти.

И всё же он обрадовался, найдя на кухонном столе забытый дочкин реферат на тему «Верования русских».

«Официально религией русских считается православие, а русских евреев – иудаизм, – писала дочка, – но реальные верования русских скорее напоминают синтоизм. Разница состоит в том, что японцы поклоняются духам предков и природных объектов, а русские – духам исторических и культурных персонажей: Чебурашке, Пушкину, Сталину и Ахматовой.

Чебурашка – защитник детей. Пушкин – создатель письменности и исполнитель всех не исполненных людьми домашних обязанностей. Сталин – грозный дух порядка. Мантра, которую многократно повторяют адепты Сталина, так и звучит: «При Сталине был порядок». Нетипичный для заклинания глагол «был» объясняется тем, что культ Сталина подвергся в середине прошлого века временным гонениям, из-за которых даже пострадал его храм на Красной площади. Сталин также считается властелином ада, который по-русски называется Колыма.

Ахматова, богиня красоты и стихосложения, отчасти напоминает женскую ипостась Аполлона. Согласно русской мифологии, в холодное время года Сталин преследует и почти уничтожает Ахматову, но каждую оттепель Ахматова воскресает и отправляется в Англию, где пережидает остаток зимы и возвращается в свой храм, расположенный в Петербурге, на берегу реки Фонтанки. Его так и называют: Фонтанный Дом.

Храм Сталина, как уже отмечено, находится в Москве, на Красной площади, и те, кто верят в Ахматову, никогда не приближаются к Красной площади, чтобы не оскверниться духом Сталина и не обидеть свою богиню. Во многом, – продолжала дочь, – враждебные отношения Сталина и Ахматовой отражают вечное противостояние двух столиц, Москвы и Петербурга».

Прочитав этот марсианский бред, Миша расстроился, что дочка так плохо (или так хорошо) понимает культуру своих родителей, и обрадовался: ведь она выросла настоящей израильтянкой.

Двойственные чувства охватили Мишу и, когда дочь, выйдя замуж, была принята в члены кибуца, что по израильским понятиям равнялось возведению в дворянство.

Миша, надо сказать, думал, что кибуц – это вид колхоза.

Однако белые дома дочкиного кибуца и пронзительно чистые дорожки под сенью шелковиц, диких вишен, гранатовых и рожковых деревьев напоминали не колхоз, а дорогой пригородный район, куда адвокаты, программисты и управляющие возвращаются по вечерам из даунтауна или сити. На горизонте, конечно, виднелись крыши коровников, чуть поближе матово блестели барабаны чёрных поливных труб, ветер доносил порой слабый намёк на тёплый смрад курятника и тихое, неназойливое жужжание трактора, возле которого двигались крохотные синие фигурки. Но представить, что эти фигурки вырастут в небритых работяг в синих комбинезонах и тяжёлых грязных ботинках, перенесутся через поле и как равные окажутся здесь, в экологическом раю среднего класса, было невозможно.

Правда, член совета директоров Электрической компании, живший напротив Мишиной дочки, для души разводил особых мохноногих куриц, широкие хвосты которых напоминали собачьи морды. Что ж, большому человеку простительно.

Словом, дочка выбрала для жизни замечательное место. Редкие прохожие кивали Мише, как своему, и он с гордостью чувствовал, что и среди израильских дворян он не выделяется.

Сейчас дочкин муж на три дня уехал в Австрию, сама она готовилась к защите доктората и явно нервничала. Миша с женой приехали успокоить. Поставили машину в колеблющейся тени огромной акации и постучали в никогда не запиравшуюся дочкину дверь. В кибуце воров не водилось, а от внешних защищали высокий забор, электрические ворота и внимательный охранник.

Через 30 секунд дверь отворилась. Миша с женой по очереди прикоснулись щеками к дочкиной щеке, отстранились и на секунду застыли, любуясь своим взрослым, крупным и статным ребёнком. «Похожа!» – всегда с гордостью говорил себе Миша. При этом Старославские были типичные семиты, а их дочка по виду скорее гречанка или уроженка Северной Италии. Миша не раз замечал, что у родившихся в Израиле евреев семитские черты сглажены. Видимо, А. Македонский задал здешней природе вечную программу биологической эллинизации.

Дочка, даже в шортах и футболке, казалась одетой в деловой костюм. Шорты были чёрными, футболка – белой.

«И всё-таки как на меня похожа!» – повторил про себя Миша.

– Бассейн открыт до семи, – сказала дочка, – ко мне сейчас придёт массажистка. Это моя подруга. Она психолог, но друзьям делает массажи. Всего полчаса. Хочу расслабиться перед защитой. Сходите пока в бассейн, потом поужинаем.

Миша не плавал в бассейне годы. Бассейны его юности суровостью своей напоминали гавани для подводных лодок в Североморске. А здесь царили весёлые тропики. Подъезжали мотоциклы, машины, трактороны. Шашлычный дым заглушал запах хлорки. Под яростные свистки спасателя множество мальчишек лет десяти с разбега сигало головой вниз в мелковатую голубую воду. Многоголосый гомон и восточная музыка заставляли мужчин, лежавших в креслах, и тётенек в шляпах и купальниках поднимать голос, и их невольный крик сливался с общим шумом. Плешивый дядя Мишиного веса и с такой же, как у Миши, пегой бородой доброжелательно кивнул и даже освободил для них с женой два стула, скинув на пол детский плавательный круг и гору полотенец. Проплыв раза три несерьёзный бассейн, Миша, не дожидаясь жены, по бескрайним, сочно-зелёным, ровно подстриженным лужайкам побрёл к дочкиному дому. Чтобы потянуть время, пока от дочки уйдет массажистка, посидел под тентом на детской площадке, полистал забытую на поребрике книжку, распознав в ивритском тексте перевод Маршака «Дама сдавала в багаж диван, чемодан, саквояж». Потом Миша решил, что массаж наверняка закончен. Однако на крыльце он почему-то снял сандалии и, открывая входную дверь, постарался не скрипнуть.

Шлепок по влажному телу. Ещё шлепок. Массажистка, спиной к нему, склонилась над дочкой, лежавшей на высоком столе. Блеснуло под её рукой мокрое от массажного масла плечо. А потом Миша услышал громкие, в такт шлепкам, массажисткины слова: «Ты боишься, что похожа на своих родителей?! Тебе нечего бояться. Ты совершенно не похожа на них. Ты не похожа на этих “русских”. Ничего общего. Уж я-то вижу».

Миша вышел, не скрипнув дверью, и сел на крыльцо.

– Что с тобой, – спросила жена, вернувшаяся из бассейна, – что у тебя с лицом?

– Слушай, – сдавленно произнёс Миша, – давай подпишемся на газету «Вести»!

– Ты что! – жена даже развела руками. – «Вести» 10 лет как не выходят!

– Тогда, – обречённо сказал Миша, поднимаясь со ступенек, – подпишемся на «Маарив»!

---

 Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку