Можно без Б-га

1

Рак дал о себе знать неожиданно.

Это случилось в самом начале июня, когда лето беспечно маячит перед глазами, а в Корнелльском университете наконец-то наступают тёплые дни, обещающие не превратиться в назойливую влажность и громкое господство цикад.

Рональду Вайзенфельду было всего шестьдесят четыре – возраст, когда профессорские умы только начинают по-настоящему творить и готовиться к Нобелевской премии. У него были планы: дописать две статьи, начать курс о русской религиозной философии, организовать конференцию. И, конечно, провести с Бекки лето в Италии – в тосканской деревушке, где можно было бы пить красное вино, спорить о Достоевском и загаром лечить артрит.

Будучи профессором славистики в Корнеллe, Рональд всю жизнь посвятил исследованию туманных и прекрасных закоулков русской литературы, но главной темой его исследований являлся Дмитрий Мережковский – загадочный символист, пророк, мечтатель и, кстати, неплохой писатель, о чём в двадцать первом столетии помнили немногие. Рональд тоже мечтал о своём opus magnum: планировал написать монументальную биографию Мережковского, которая бы восстановила сложную репутацию Дмитрия Сергеевича в глазах современного читателя.

В начале июня Рональд обратился к врачу из-за странных головных болей и проблем со зрением. Через несколько дней ему поставили диагноз: глиобластома четвёртой степени. Самая агрессивная форма рака мозга. Приговор без права обжалования: максимум несколько месяцев.

Профессор Вайзенфельд, человек, привыкший иметь дело с трагедиями на бумаге, оказался совершенно не готов к трагедии в собственной жизни.

Врач – молодой онколог с еле заметной щетиной и добрыми глазами – аккуратно разложил перед ним снимки МРТ и начал объяснять, что опухоль прорастает сквозь ткани мозга, словно водоросли через песок.

Рональд вежливо слушал, кивал, задавал вопросы о протоколах лечения и возможных клинических испытаниях. Слушал как положено. Только где-то внутри всё уже ползло и трескалось, как лёд на весенней реке.

– То есть... – он замер на полуслове.

– То есть, профессор, – мягко сказал врач, – вам стоит сосредоточиться на... качестве оставшегося времени.

Пока он в машине возвращался домой, жизнь казалась какой-то дурной фантасмагорией. Всю дорогу он думал: «Не доживу до сентября. Не открою новый курс. Не начну книгу».

И как странно: когда ты знаешь, что впереди только конец, начинаешь замечать каждую мелочь. Деревья казались зеленее, кофе горчил вкуснее, и даже радио (да, он был несколько старомоден и слушал в машине радио) ныло особенно жалобно.

Дома его ждала Бекки. Она выслушала новости спокойно, не перебивая. Потом кивнула и, казалось, даже немного улыбнулась.

– Что, – спросил Рональд с раздражением, – тебя это совсем не шокирует? Я ведь даже не видел, чтобы ты заплакала.

Бекки пожала плечами.

– Я убиваюсь внутри, – сказала она с невозмутимостью, – но виду не подаю.

И вдруг хохотнула. Чисто, громко, как будто он рассказал ей новый политический анекдот.

Рональд моргнул.

– Извини, – пролепетала она сквозь смешок. – Это у меня на нервной почве. Несчастье страшное... но организм, подлец, реагирует, как умеет. Хохотом.

Она снова прыснула, но тут же схватила его за руку и крепко сжала, так, что даже кости заныли.

– Я с тобой. До конца.

Рональд вдруг подумал, что, может быть, и смерть можно встречать так – со сдержанностью и нервным смехом, без драмы. Как в каком-нибудь русском опусе, только не у Мережковского, а скорее у Толстого.

2

Неужели вот так всё и заканчивается? Не какой-то апокалиптической катастрофой, не мировой войной, не академическим скандалом, в котором он бы героически защищал честь кафедры славистики, – а просто тихо, банально, через опухоль в мозгу размером с абрикос?

«Я думал, финал будет... эпичнее», – уныло подумал Рональд.

Потом, естественно, пришёл вопрос пострашнее: «Почему я?»

С его точки зрения, были в Корнелле более достойные кандидаты на скорую гибель. Например, Вильям Рейнолдс – профессор чеховедения, человек, который мог прочитать о любой пьесе Чехова так, что она превращалась в десятичасовую пытку. Рейнолдс был старше его лет на десять, сварлив, как старуха из мультфильма, и, что особенно бесило, абсолютно лишён литературного вкуса.

Однажды Рейнолдс заявил на кафедральном заседании, что «Чайка» – это «по сути, ранний ситком, просто без смеха». После этого Рональд долго думал, не подать ли заявление об увольнении. В итоге остался – из принципа. Нельзя же оставлять кафедру на растерзание варварам.

«Почему не он? – с оттенком детской обиды думал Рональд. – Почему я, у которого ещё была работа, проекты, смысл?»

А потом пришла другая мысль: а как там, интересно, все остальные воспримут его диагноз? Среди коллег были, конечно, те, кто его не любил – старые счёты, научные ревности, обиды из-за должностей и грантов.

Не обрадуются ли они?

Или, может быть, начнут сочувствовать? Трогательные письма, вздохи на кафедральных собраниях: «Ах, бедный Рональд...» Цветы, открытки с котиками и пожеланиями «держаться».

«Сволочи! – подумал он кислым внутренним голосом. – Но если честно, мне настолько наплевать на их сострадание...»

Всё-таки это было странно: по словам врача, ему оставалось жить два-три месяца, а самочувствие оставалось почти нормальным. Ну да, иногда слегка качало на ровном месте, но, ради Б-га, в его возрасте разве это редкость? Любой профессор в шестьдесят с хвостиком ходит так, будто всё время слегка потрясён бездарностью собственных студентов.

«Может, меня вообще обманули? – мелькнула мысль. – Может, я стану тем самым чудесным исключением? Тем стариком, который будет цепляться за кафед-ру до ста лет, как барсук за привычную нору?»

Может быть, пора завести блог? Или хотя бы Твиттер: #УмираюНоНеУмру.

3

В глубине души Рональд надеялся, что стены гуманитарного факультета пошатнутся после того, как станет известно о его диагнозе. Может, коридоры потемнеют, задует осенний ветер смерти, студенты станут провожать его печальными взглядами...

Вместо этого в Старбаксе рядом с кафедрой всё было как всегда: очередь из аспирантов за отвратительными бутербродами с сыром, запах дешёвого кофе, кто-то ругался из-за забытого зонта.

И тут он увидел Рейнолдса.

Тот сидел за угловым столиком, грыз карандаш и, судя по выражению лица, обдумывал, кого бы уволить, если бы у него вдруг появились полномочия.

Рональд колебался пару секунд, потом подошёл. Всё-таки стоило сказать ему – официально.

– Вильям, – сухо начал он, – у меня для тебя новость.

Рейнолдс поднял глаза и доброжелательно насторожился. Вайзенфельд набрал как можно больше воздуха в грудь.

– Я умираю, – сообщил Рональд так просто, будто заказывал кофе.

Последовала пауза. Очень долгая.

Рейнолдс моргнул.

– Прямо сейчас? – осторожно уточнил он.

– Нет, в сентябре, скорее всего. Рак мозга. Четвёртая стадия.

Рейнолдс пару раз кивнул, как будто прикидывал, насколько это повлияет на расписание осенних курсов.

– Сочувствую, – наконец сказал он тоном человека, который пытается выразить печаль, одновременно делая в уме некоторые математические вычисления.

Рональд еле сдержал улыбку. Ну конечно. В этом-то всё и дело: люди всегда параллельно скорбят и мысленно делят твоё скудное имущество.

– Если что, – сухо добавил Рейнолдс, – могу взять твой курс по Мережковскому.

– Спасибо, – сказал Рональд, – но боюсь, что твой Чехов этого не выдержит.

Рейнолдс нахмурился.

– Ну, ты держись, – пробурчал он в итоге и неловко похлопал Рональда по плечу. Как будто опасался, что тот рассыплется в пыль прямо у него под руками.

Рональд ушёл, не оглядываясь.

На душе было странно легко, как будто, объявив о своей смерти, он внезапно стал свободным.

Никаких больше политесов. Никаких больше заседаний. Никаких кафедральных битв за копеечные гранты.

4

Бывали минуты – не часто, но болезненно острые, – когда Рональд переставал жалеть себя.

И начинал жалеть Бекки.

И Джорджа.

Джордж был их единственным сыном – двадцать семь лет, неплохая внешность, вялый характер.

Он работал в каком-то нью-йоркском хедж-фонде, торговал чем-то невидимым и ценным – много раз объяснял, но Рональд так и не понял, чем занимается отпрыск. Деньги вроде бы зарабатывал, с жильём проблем не имел, но, когда речь заходила о жизни, о чём-то настоящем, в глазах сына возникала та же самая стеклянная пустота, что у попугая, который смотрит сквозь тебя на стену.

Когда Джордж был студентом, Рональд ещё надеялся.

Умолял его, почти на коленях:

– Прочти «Мадам Бовари». Ну хотя бы Сэлинджера. Да-да, Сэлинджера, ради всего святого!

Джордж морщился, как будто ему предлагали выпить стакан уксуса.

Однажды Рональд завёл разговор о Мережковском. Джордж вежливо кивнул, потом осторожно уточнил:

– Это что-то типа новой марки кроссовок?

Рональд тогда шутливо ударил сына подушкой. Хотелось – табуреткой.

И вот теперь...

Теперь у него в голове росла опухоль, как чудовищный чёрный цветок. Смерть стояла за спиной, стучала по вискам, а Джордж всё ещё жил в мире, где большие деньги и маленькие цели сливались в унисон.

Он даже не понимал, что отец умирает.

Точнее – понимал головой, как сухую цифру, как отчёт в экселе. Но сердце его оставалось в каком-то безопасном, вялом будущем, где отец всегда будет на месте – слегка ворчащий, но вечный.

Рональд знал: Джордж поймёт только позже. Лет через десять. На кухне своей квартиры с панорамными окнами, в тоске после очередной бессмысленной победы на фондовом рынке, он вдруг вспомнит этот июньский день – и что-то оборвётся.

И будет уже поздно.

И Рональд жалел его за это.

Так, как человек жалеет младенца, который смеётся над игрушечной змеёй, не понимая, что настоящая уже ползёт к его ногам...

---

Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку