Илюша

Ночная ракета, прилетевшая из Ирана в соседний с домом Кремера жилой муравейник на ножках, прекратила его унылую тяжбу с хозяином делёнки, оборотистым ватиком, считающим чёрную плесень на сырых стенах ванной комнаты делом незначительным и не стоящим внимания. Кремер, боявшийся местных адвокатов, не собирался подавать в суд, но ему хотелось сбавить цену на квартирку, больше похожую на школьный пенал.

Кремер только ночевал в студии, куда доносился беспрестанный шум моря. Дом стоял, как выражался хозяин делёнки, на второй линии, а на первой громоздились белоснежные башни с закрытыми подъездами, куда Кремера пускали только в сопровождении курьерской термосумки.

Официально он значился помощником повара, но рук не хватало и Кремера ставили и на уборку, и на доставку пиццы. Рядом с его делёнкой в таких же коробочках ютились индиец, тоже работавший в доставке, и стайка смуглых девушек, катавших стариков в колясках по променаду, мывших у них полы и бегавших по магазинам с кошёлками.

В единственный выходной из комнат девиц, которые они снимали вскладчину, упоительно тянуло восточными специями. Кремер, живший на некондиционной пицце из своего заведения, сначала стеснялся попросить у девушек их окрашенного шафраном риса и нечеловечески острого карри, но потом, объяснившись по-английски, они наладили обмен. Девчонкам больше всего нравилась пицца, в которой сыр таился и внутри румяного бортика.

Кремер жил тихо, проводя субботу на море, ожидая очереди на курсы языка, которые начинались осенью. Звонить домой, в Петербург, ему было некому. Отец Кремера умер, когда он учился в университете, а мать угасала в деменции в хорошем пансионате, оплата которого съедала и деньги за аренду их питерской квартиры, и почти всё, что оставалось от зарплаты Кремера в пиццерии.

Раз в месяц он проходил пешком две остановки трамвая до шумной улицы, где Эдик из Саратова, восседавший под вывеской «Обмен валюты. Переводы в любые страны мира» забирал у Кремера его шекели. В тот же день в Петербурге кто-то из приятелей Кремера получал на карту рубли.

Всё происходившее казалось Кремеру тяжёлым дурным кошмаром, от которого он никак не мог очнуться. Подростком его преследовал сонный паралич.

Сейчас, в удушающей жаре начала лета, он опять открывал глаза, лёжа на пропотевшем постельном белье, не в силах пошевелить кончиком пальца. Грудь спирало, дыхание перехватывало, и Кремер, воспарив над шаткой кроватью, видел всего себя – унылого мужчину чуть за тридцать, с появившимися залысинами, прыщами на спине и недолеченным в России зубом, иногда дававшим о себе знать тупой болью, от которой Кремер спасался, глотая таблетки.

Время было гадким и вязким, словно детсадовский кисель. На юге шла война, отголоски которой иногда доносились и сюда. Сидя на вечернем пляже, Кремер видел в закатном небе военные самолёты и выкрашенные в хаки неуклюжие вертолёты.

Сын повара в пиццерии лежал в госпитале после тяжёлого ранения. Грузный мужик, размешивая тесто, иногда сжимал губы, и рука его тряслась.

Кремер хотел спросить у повара, что происходит с его сыном, но тот почти не знал английского, а в иврите Кремер пока выучил только буквы и те нетвёрдо.

Друзья из Питера писали, что с матерью всё в порядке, но Кремер, проживший с ней всю жизнь, беспокоился. Перед его отъездом мать часто беспомощно озиралась по сторонам и слабо звала:

– Илюша!

Кремер торопился к ней, пробираясь через разложенную на полу одежду. Мать сидела в эркере, где окно выходило на Почтамтский мост и бывшую реформатскую кирху, где венчался кто-то из предков Кремера, а ещё один его предок после революции перестраивал церковь в дом культуры связистов.

Всё ещё мягкая рука матери ложилась в его руку, и она недоумённо спрашивала:

– Илюша, ты уезжаешь? Надолго?

Мать путала Кремера и с его покойным отцом, и с её отцом, и с ещё десятком Кремеров, память о которых сохранилась только на старых фотографиях. Ему казалось несправедливым, что мать потеряла разум так рано, всего на седьмом десятке лет.

– Ненадолго, мамочка, – отвечал он, – не волнуйся. Какую книгу тебе принес-ти?

Мать уже не могла читать, но любила рассматривать картины в альбомах по искусству, загромождавших полки в прихожей когда-то барской, а потом номенклатурной квартиры.

В детстве, ступая на Почтамтский, Кремер любил останавливаться на его середине, ловя подошвами ботинок и всем нескладным телом лёгкую вибрацию металла, ближнюю музыку города.

Так же вибрировала под его ногами лестница, где, получив на телефон очередное сообщение об обстреле, Кремер столкнулся с соседом-индийцем, в трусах и резиновых тапочках. Девушки ночевали со своими подопечными, разбросанными по городу. Кремер предполагал, что они сейчас пытаются затащить инвалидов и стариков в их коляски. В новых домах оборудованы безопасные комнаты, но жители всех остальных третий день скакали по лестницам в подвалы. Кремер не представлял себе, что бы он делал здесь с едва передвигающейся матерью.

Железную дверь внизу открыли, телефоны надрывались сиренами. Едва Кремер с индийцем ступили внутрь, едва старший по дому, пожилой мужик, встреченный Кремером однажды в музее искусств, куда Кремер как новый репатриант попал бесплатно, согнал всех в убежище и повернул колесо на двери, как бетонный пол содрогнулся, а на головы им посыпалась штукатурка.

Кремер и остальные провели ночь в подвале, выбравшись на улицу, засыпанную камнями и осколками стекла, заставленную скорыми и пожарными машинами, только когда над безмятежной гладью моря разгорался нежный рассвет.

От пары домов по соседству остались только развалины, а в доме Кремера выбило все окна, и он явственно кренился набок. Вокруг царили разор и запустение, никто не знал, что им делать и куда идти, и Кремер сказал индийцу:

– Хотя бы заберём документы.

Они воровато прокрались на третий этаж, где общая дверь в их делёнки стояла открытой. Кремер попросил индийца подождать на площадке.

– Я в кроссовках, – объяснил он, – а у вас тапочки. Вокруг стекло. Погодите, я вам вынесу обувь.

Индиец еле втиснулся в запасные кроссовки Кремера, и они на цыпочках вошли в засыпанную пылью и битым камнем квартиру. Кремер надеялся, что девушки взяли с собой на ночёвки документы. Свои он нашёл на месте, в ящике хлипкого стола, перевернувшегося при падении ракеты. Привычка Кремера смотреть кино в постели спасла его ноутбук, защищённый подушкой.

Внизу индиец попытался отдать ему обувь, но Кремер махнул рукой.

– Возьмите, вам нужнее. Я слышал, что в ваш институт тоже попала ракета?

– В мою лабораторию, – индиец поделился с ним сигаретами. – Я аспирант и изучал здесь рак.

Он зачем-то посмотрел на свои ноги в кроссовках Кремера.

– Благодарю вас, – сказал индиец. – Я завтра попытаюсь уехать.

Кремер присвистнул:

– Яхта до Кипра стоит пять тысяч евро.

Индиец покачал головой.

– Я через Египет. Хотите, поедем вместе?

Кремер не знал, чего он хочет, и не знал, где проведёт сегодняшюю ночь, но отозвался:

– Спасибо. Я пока здесь...

Он не успел договорить, как из появившегося на улице автобуса заорал мегафон, и индиец перевёл ему:

– Лишившихся крова временно размещают в школе на улице Герцля!

Так Кремер вошёл в сонм лишившихся крова и эвакуированных. Пиццерия закрылась на неопределённый срок, а в дом им возвращаться запретили. Неприветливый муниципальный служащий, появившийся в школе, где они ночевали на матрасах, объявил, что вся их улица попала в оранжевую зону.

Замотанная женщина в растянутой футболке перевела сказанное на русский, и служащий добавил:

– Вы получите направления в гостиницы, – он поморгал белёсыми ресницами. Глаза у него были розовые, словно у кролика.

Кремер разобрал ивритские буквы на его пластиковом удостоверении. Показалось смешным, что альбиноса зовут Вайсман, и, как Кремер ни старался, не смог сдержать хихиканья. Служащий подозрительно взглянул, и Кремер смутился.

– Извините, это нервное, – сказал он по-английски, и альбинос кашлянул.

– Нуждающиеся в психологической помощи могут получить её, обратившись к...

Кремер не дослушал, потому что экран его телефона озарился значком сообщения.

«Илья, ты в порядке? – прочёл он. – Мы волнуемся. Если хочешь, то приезжай к нам и присмотри за квартирой. Мы собираемся в отпуск».

Слова были из прежней жизни, когда маленького Илюшу возили на Рижское взморье, где он шлёпал босыми ногами по воде. В Риге жили дальние родственники, потомки положительного древнего Кремера, не ушедшего к старинным, романтическим революционерам позапрошлого века, которых Кремер всегда представлял себе в чёрных плащах и шляпах.

Брат его, Кремер отрицательный, едва не подорвал бомбой какого-то градоначальника, за что и угодил в ссылку, а потом обосновался в тихом провинциальном городке, название которого всегда казалось Кремеру-младшему комичным.

– Остров, – и сейчас сказал он недоумённо смотрящему на него служащему, – это Остров.

– Теперь насчёт компенсации, – завёл свою шарманку посланец мэрии.

В этот момент Кремер, не ожидая от себя такой смелости, нажал на кнопку отправки сообщения.

«Я приеду, – написал он. – Большое спасибо».

Второе сообщение ушло хозяину пиццерии, который, ответив только через три дня, пожелал счастливого пути. Сожители по школе получали направления в гостиницы, уже два года стоявшие пустыми. Кремер тоже провёл несколько дней в унылом бетонном здании с вывеской «Мистраль», торчащем рядом с голой улицей, где носились автобусы и грузовики. На горизонте возвышались недостроенные небоскрёбы новых районов, а в убежище здесь бегали через дорогу. Днём Кремер лежал с ноутбуком на расшатанной кровати, гоняя на всю катушку бесплатный для него гостиничный кондиционер, а ночью небо расцветало трассирующими выстрелами ПВО и золотыми искрами сбитых ракет, обломки одной из которых рухнули прямо на дальнюю стройку.

Через неделю война закончилась, компенсация Кремеру так и не пришла, и он на почти последние деньги купил сложносочинённый билет в Ригу. Об оплате пансионата матери он старался не думать. Питерская квартира, хоть и с видом на Фонтанку, оставалась запущенной. Перед отъездом у Кремера не хватило денег на ремонт, а нынешние жильцы, друзья друзей и интеллигентные люди, платили хоть и вовремя, но мало.

Бродя по пустынному, бесприютному аэропорту, Кремер тосковал по своему рабочему столу в старинном здании на Васильевском острове, по виду на Неву и по хрупким листам рукописей, которых он касался каждый день. Болезненно помотав головой, словно отмахиваясь от чего-то невидимого, он едва не пропустил посадку в самолёт, голый салон которого дышал ледяным холодом. Попав туда, Кремер немедленно начал чихать и провёл три с половиной часа полёта, прижимая к носу бумажные платки.

Город, где он приземлился, когда-то был знаком Кремеру, до войны объездившему всю Европу, но сейчас, памятуя о своём втором, зачумлённом паспорте, он хотел быстрее оказаться в автобусе. Кремер боялся вопросов о гражданстве, но девушка в форме лениво полистала его израильский документ.

– На сколько вы приехали? – она взялась за печать, и Кремер ответил:

– На месяц.

Ему показалось, что в глазах девушки мелькнула неприязнь, но потом толпа увлекла его к лентам для выдачи багажа, у которых Кремеру, с его единственным рюкзаком, делать было нечего. Через час он уже сидел в пропахшем потными носками зелёном автобусе, полном индийцами и путешествующими по дешёвке студентами.

Книги Кремера, подобранные на тель-авивских помойках, остались в его разрушенном доме, поэтому он сначала смотрел в окно на сумеречные просторы Восточной Европы, а потом заснул, ударяясь виском о стекло и время от времени сползая по креслу вниз.

Открыв глаза серым рассветным утром, Кремер прочитал синий указатель. До Риги оставалось двести километров. Автобус въехал на окраины городка, заставленного кирпичными хрущёвками. Кирпич сменился бетоном, мимо промелькнули жёлтые сталинки с белыми колоннами и покрытый потёками ржавчины шпиль лютеранской церкви. Остановившись под шиферным навесом панельной автобусной станции, водитель прокричал:

– Стоянка десять минут!

Кремер редко курил, но сейчас ему захотелось всосать в себя горький дым. Стрельнув сигарету у соседа по креслам, парня в сикхском тюрбане, он вышел во влажную дымку раннего утра. У стены автовокзала раскладывался такой же рыночек, какой Кремер помнил из школьных поездок на дачу, давно проданную.

Он шёл мимо бабок в плащах, с плетёными корзинками, мимо янтарной россыпи лисичек и тёмно-розовой малины, мимо изумрудных пучков укропа и букетиков полевых цветов в пластиковых бутылках. Из деревянного ларька тянуло выпечкой, и Кремер приготовился, как он делал в Израиле, тыкать пальцем в нужный товар, но обширная женщина в синем халате сверкнула на него золотым зубом, спросив по-русски:

– Вам чего, молодой человек?

---

Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку