Уборщица

Я уже не очень хорошо помню, когда именно она у нас появилась – уборщицы вообще дело непростое, попробуй найди человека, чтобы за гроши каждый день здоровущий коридор и шесть комнат мыть, да ещё у меня в кабинете пол, пыль, цветы там полить, ну, в общем, всякая такая мелочь, так что одна придёт попробует, потом другая, это уж как удаётся сыскать, потом совсем третья, потом два месяца сами коридоры трём или вообще запускаем этих круглых что-то всегда бормочущих роботов-пылесосов, которые, когда они в деле, постоянно под ногами путаются (этих вообще не часто, поскольку народ к ним с опаской) – у всех так, не только на моём этаже, потом снова кто-нибудь мелькнёт, в общем, – не поймёшь, есть кто, нет... а эта, невысокая такая, и хоть я её всегда и в чёрном халате видел, но вид вполне интеллигентный даже: очки модные – большие такие, чуть затемнённые, причёска аккуратная, в перчатках всегда работает, лет, наверное, к шестидесяти, так вот эта как-то раз появилась, да так и пошло – всё она да она, я уж даже – через месяц, правда, не раньше – именем-отчеством её поинтересовался, почувствовал вроде, что она надолго, а то у предыдущих-то что толку узнавать – только себя пугать, – так сказала, что её Анной Витальевной зовут – изысканное прямо--таки имя. Ну, Анна Витальевна, так Анна Витальевна – сначала просто доволен был, что порядок наконец есть – всё чистенько так, аккуратно, цветы у меня поливать, так воду предварительно в ведёрке пару дней у себя в кладовке подержит, чтобы газ вышел, а то вянут, – вообще дело неслыханное. И сотрудники говорят, что в комнатах чистота постоянная. Даже неудобно как-то. Тогда я с ней поговорил – нет, мы, конечно, и раньше раскланивались и даже парой-другой слов перебрасывались, но так всё, несерьёзно как-то, без установления, так сказать, контакта, формально, если это слово туг подходит, – а тут я обстоятельно поговорил: и про то, как мы ею довольны, и про то, 

что, может, каждый день и не нужно так упираться, так что если денёк-другой она захватит на свои надобности, так у меня никаких возражений, и вообще, может, мы что для неё сумеем сделать за такое человеческое отношение, мало ли, вот ведь что чистота с нами вытворяет – отпустил бы я, пожалуй, какого сотрудника даже из лучших на пару дней по своим надобностям – как же, а ей – пожалуйста. Сам, как сказал, удивился.

Она даже растрогалась от нашей благодарности, но сказала, что ей каждый день даже удобнее, чтобы не накапливалось, тем более что живёт – десять минут автобусом, а справляется обычно быстро, так что всё равно день почти свободен, и не надо ей ничего – доброе слово всего дороже, и раз мы все довольны, то она и тем более, и что вообще, сколько она где ни старалась, так по-человечески её никто и не благодарил. Так что никак я ей работу не облегчил, скорее наоборот – она после этого разговора пол у меня уже по два раза на дню чистила: если кто посторонний в кабинете сидел, так по полчаса у дверей ждала с банкой – цветы полить, да ещё извинялась, что беспокоит, и к тому же из дому два горшка с какими-то лианами ползучими притащила для украшения служебного моего быта.

Правда, после нашего, так сказать, объяснения во взаимной любви она хоть в кабинет при посторонних и по-прежнему не заходила, но стесняться как-то поменьше стала, и даже разговоры у нас, пусть и недолгие, но вполне задушевные начались о том о сём – чувствуется, что ей не с кем выговориться было – оно и неудивительно: как я понял работала она раньше в какой-то бухгалтерии, но далеко от дома, и коллектив плохой, и деньги невелики, и стаж выработала, да ещё муж сильно побаливать стал – ногами маялся, так что ушла на пенсию, как возраст позволил, прямо даже с удовольствием, а приработок поближе к дому искала: и в сберкассе пробовала, и на почте, и в магазине в подсобницах, а уборщицей лучше – стыдной работы нет, тем более в таком солидном заведении, как наше, а чистоту она всегда и везде с душой наводила, даже с невесткой из-за этого ругалась, да теперь уж всё равно – сын с семьёй давно отдельно живёт, друг к другу только по воскресеньям ездят, оно, может, и лучше – только радости одни, а ссор никаких нет. И внучки – две: три годика и семь – хорошие, невестка-то, наверное, и права, что их в сад водит, а не бабку зовёт – с детями детям и вернее, да и одалживаться не приходится, хоть и у своих, так что вечера она со стариком коротает, а тот молчун, только вот у нас и перекинется живым словом, а не с телевизором этим.

Так что постепенно входил я в курс её дел, как семейных, так и, если можно так выразиться, производственных. Да и она ко мне попривыкла, даже несколько раз с какими-то вопросами обращалась общего характера – то из политики что-то её интересует, то про выставку она какую-то слыхала – не знаю ли? – то что-то прочла в газете (газеты ещё читает!) про хулиганов малолетних, так не могу ли я объяснить, как же их воспитывать-то надо и почему у неё сын не хулиган и не пьяница, хотя в том же ихнем дворе всякой дряни полно было, а им, родителям то есть, не так уж и много заниматься-то сыном приходилось – работа, дом, да пока то да сё, а глядишь, растёт на улице, а не в комнате, и всё равно парень какой хороший, хотя жену себе мог бы и получше выбрать, ну да они в это не мешались – всё равно ночная кукушка дневную перекукует, а с родителями разлад пойдёт, а так вон у них уже который год всё по-хорошему, и внучки вот, и живут дружно, дай Б-г и дальше так. Или даже о книгах что-то спрашивала, и в кино она то со стариком, то одна похаживала, так что во всех наших беседах за утренним чаем с полным правом голоса участвовала, и мы её даже в пример машинистке нашей Олечке ставили: та в свои девятнадцать дальше женских романов никак двинуться не могла. И честно говоря, многие рассуждения нашей Анны Витальевны, даже на предметы и не вполне простые, казались мне, да и не только мне, очень даже верными и основательными.

И шли бы наши беседы, вопросы и ответы, монологи и обсуждения всё дальше и дальше, если бы не один случай, может быть, на посторонний взгляд и яйца выеденного не стоящий, но меня просто-таки потрясший до самого, можно сказать, основания. Может, и не зря жена моя говорит, что если бы двумя словами потребно определить было, что я, собственно, собой представляю, тo следовало бы сказать: «рационалист и консерватор» – но всё это только потому, что я на женщинах жутких этих брюк-бананов видеть не могy и про летающие тарелки разговоров не переношу, а с одним очевидцем даже по выпившему делу чуть не сцепился – хорошо, растащили, а то очевидец этот сильно потяжелее был. Но это меня что-то в сторону занесло, пора вернуться к нашей славной работнице веника и пыльной тряпки.

Чем ещё она всегда удивляла – это не только меня, но и все наши женщины подтверждали, а уж они-то между собой всё обговорят, там не проведёшь, – так это здоровьем своим неколебимым: всегда румяная, глаза за очками молодые, блестят, кожа гладкая – в сорок-то такая не у каждой, а уж в шестьдесят... И сама своё здоровье нахваливала, да прямо по-былинному – не уродилось, говорит, ещё на меня хвори, а какая пойдёт, та сама уйдёт; правда, как скажет, так через левое плечо обязательно плюнет – сглазу боялась, ну да я и сам порой по дереву постучу – разве кто это всерьёз принимает. Так что плевкам этим я никакого значения не придавал.

Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Смотрю что-то Анна Витальевна наша пару дней вялая какая-то ходит, потухшая, румянец даже подслез, как у снегиря в клетке, да и молчит всё. Ну, я возьми и спроси:

– Что, – дескать, – Анна Витальевна, прихворнули, что ли? Вы скажите – и поболеть отпустим, а надо – врачу хорошему покажем, у нас завмедсанчастью – чудная женщина и врач прекрасный, а с нами особенно дружила – никто так быстро диспансеризацию не проходил, как мой отдел, – или лекарства какие, может, нужны. Не стесняйтесь – чем можем, поможем. Продуло где, что ли?

И тут, знаете, прямо остолбенел: повернулась она ко мне – хоть и бледновата, но очки элегантные, под халатиком блузка такая модная – девицы наши все в похожих ходят, на шее бусы, ну цепочка такая золотая тоненькая, халатик наглажен – ну учительница прямо, и отвечает:

– Спасибо вам большое за заботу. И правда, плоховато что-то последние дни, но врач не поможет – тут другое. Я знаю, что со мной. Это меня Верка-колдунья заколдовала. Мы её знаем. Проверяли не раз уже. А я с ней как раз на той неделе из-за ведра поцапалась – она моё чистое норовила схватить, а мне своё грязное, да с подвязанной ручкой подсунуть. Да меня не объедешь – отспорила. А тут она меня вдруг в этот понедельник крыжовником угостила. Мне бы дуре подумать, а не успела – жадность взяла, поела, знала она, что крыжовник сильно люблю. А он, конечно, заговорённый – у неё биотоки страшные. Мы знаем. Не раз учёны с ней не связываться. Вот и маюсь. Всё не по себе, а что толком, не пойму. Прямо, что и делать, – не знаю. К ней-то на поклон уж больно идти неохота. Да мне обещали, правда, одного старичка – тот снимает. На послезавтра вроде договорились. Два дня уж дотерплю как-нибудь.

– Анна Витальевна, – чуть не кричу, путаясь даже, – миленькая вы наша, да что вы! какое там «заколдовала»! не бывает же этого! чушь! что за биотоки в крыжовнике! и Верка-колдунья! это же бред. Вы же культурная женщина! Вы же книжки читаете. Вы же среди учёных работаете! Давайте вместе к врачу поедем! Я вас сам отведу... Лекарства там, порошочки, капельки всякие. Без колдовства поправитесь. Хороший врач – товарищ мой, к нему люди месяцами приёма ждут, терапевт широкого профиля, профессор. А вы к знахарям!

Она сразу так посуровела, отгородилась как-то, не узнать даже, отрезала почти:

– Да какой там врач с порошками-то? А то мы тёмные живём и ничего не знаем. Вы сами почитайте в газетах, сколько их развелось, колдунов-то. Только что называются теперь по-другому, чтобы людей не пугать. И раньше их много было, мы же знали, да только народу боялись и скрывали, разве исподтишка нагадят, а теперь прямо гордятся. Как же, даже академики ваши смотреть приходят, учатся, чего сами не умеют да и не сумеют. А вы всё про науку свою. Вот бы наука от таких, как Верка, избавила – на одних бюллетенях сколько бы сэкономили. А что биотоки у неё мощные – факт, она сама выпимши хвалилась: до руки твоей не касается, только свою близко так – ладонь в ладонь – поднесёт, и чувствуешь, будто руку твою кто пожимает. Скольким показывала. И крестишься – не проходит. Значит, и правда – биотоки. Ну, извините, мне ещё коридор домыть надо. Хоть и неможется, пойду. Может, ещё тот старичок и научит, как этой Верке-гадине отомстить. Так бы не стала, если бы просто поругались. А за порчу отомстить надо. По справедливости. Да и остальные наши с этажей советуют, – и ушла.

Стою сам не свой – как не я с ней говорил. Надо же такое – тут всё тебе: и колдуны, и экстрасенсы эти газетные, и биотоки через крыжовник, как будто рядом другой мир живёт, как за стеной прозрачной, и видно, и не пробиться, и знать, кроме своего, ничего не знает, да и не хочет, а ведь грамотная женщина, и книжки, и кино – невероятно. Я даже расстроился, хоть сам себя и уговариваю, что пустяки это, всех разом не переделаешь, да и не моё это дело, а всё равно расстраиваюсь. Ладно, думаю, надо будет ещё с нашей Анной поговорить, может, я сегодня и впрямь резковато начал.

Дальше несколько дней мы с ней не пересекались – у меня до конца недели и в начале следующей дела по утрам были то в отделе нашем, то в другом институте, так что к моему приходу в кабинет заколдованная наша уже уборку кончала и домой уходила, но я всё время о нашей беседе помнил. Даже с парой знакомцев по ходу дела поделился – они только посмеялись: «А то ты не понимаешь, что хуже нет, когда сложные вещи пытаются в популярном виде до широких, так сказать, масс довести – теперь уже дистанция слишком велика, это тебе не эдисоновские штучки, которые каждому объяснить можно было, тут и те, кто пишет, не всё толком понимают, а чуть лишку упростят – такое получится,  не то что колдуны, ещё и почище чего изо всех щелей полезет». Правильно, конечно, но всё равно неубедительно – казённо как-то, а уборщица – это же прямо её сокровенное было.

В общем, пересеклись мы с Анной Витальевной только в следующую среду. Прямо не узнать человека – довольная, сияет, идёт так бодро.

– Здравствуйте, – говорю, – ну как дела ваши? Неплохо, вижу? Что помогло: суббота с воскресеньем, лекарства или старичок ваш таинственный?

– А вы не смейтесь, – отвечает. А сама удовольствия сдержать не может, как сейчас меня уест. – Кто же ещё, как не он? И до субботы ещё. Как в пятницу к нему пошла, так и всё. И обошлось недорого – со знакомых или по рекомендации хорошей по совести берёт – и быстро, и главное, научил, как с Веркой справиться.

– Ну и что, когда справляться будете?

Смеется довольная:

– А я уже. В понедельник прямо, как только увидала её! А сейчас спросите, у кого хотите, – со вчерашнего дня уже бюллетенит, и похуже, чем мне, ей будет. А завтра ото всех пойду к ней и растолкую, в чём дело. Если не прекратит на нас насылатъ – я ей ещё хуже сделаю, а поймёт – сразу на ноги встанет.

– Так что же, – спрашиваю, – вы теперь тоже колдунья?

Обиделась:

– Ещё чего! Меня он только на Верку выучил, как её биотоки обрезать, чтоб не обижала. Дальше неё самой и не пойдут. Для другого это не годится, да мне и незачем.

– Да как же он это делает-то? – не выдержал я.

А она на меня зло так посмотрела – первый раз за всё время злобу у неё в лице увидел – и говорит тихо:

– А вам зачем? Вы же все учёные больно, всё равно не верите, для насмешек только. Незачем вам, и не скажет никто, – и так, говорю, зло сверкнула – не по себе прямо.

Вот так. Повернулась, и как не было глаз её прищуренных за очками, только халатик тёмный и воротничок наглаженный. Так и поливает цветы. Прижилась. Справедливая... Надо же... Биотоки...

Да, да... Нет, нет...

Да будет слово ваше – да, да... нет, нет, а что сверх этого, то от лукавого.

Матф. 5,37

Правильное восприятие явления и непра-вильное толкование того же явления ни-когда полностью взаимно не исключены.

Ф. Кафка

Умение профессора К. излагать свои мысли было общеизвестным. Его статьи и доклады почитались образцовыми. Порой, правда, его желание быть абсолютно последовательным и полностью понятным непрофессиональной или даже вполне профессиональной аудитории (идёт то речь о читателях или слушателях) принимало несколько извращённый характер, и он начинал детально объяснять смысл чуть ли не каждого термина и каждого мало-мальски существенного положения, естественным образом привлекая для этого понятия более простые, но в свою очередь, могущие быть объяснены или сведены к положениям ещё более элементарным, общеизвестным и общедоступным, и эта цепная реакция разжёвывания кончалась где-нибудь на уровне совершенно бытовом и знакомом каждому. При этом чувствовалось, что он ведёт эту разъяснительную работу не только для слушателей, но и для себя, и ему доставляет истинное удовольствие не только разобраться в вопросе до самого донышка, но и протянуть сплошную и неразрывную цепь преемственности от самых древних, в разумном, конечно, смысле, и фундаментальных положений до собственных выводов и обобщений, введя таким образом себя самого в этот непрерывный ряд творцов и открывателей. Так сказать, от Ньютона до наших дней...

Не надо, впрочем, думать, что стиль и ясность изложения были его единственными достоинствами, нет, разумеется. Специалистом он был действительно хорошим, хотя ему было и невдомёк, что именно эта блестящая манера изложения, а при устных докладах и подчёркнутое изящество поведения – продуманные жес-ты, лёгкие наклоны головы и всё такое прочее – придавали ему в глазах коллег некоторую легковесность. Пожалуй, неверно объединять одним словом «коллеги» представителей обоих полов, поскольку механизм возникновения представления о легковесности профессора К. был у женщин и мужчин абсолютно различным. В глазах женщин его гладкоречие и понятность вкупе со вполне приличной внешностью – средний рост, отсутствие, несмотря на сорок с небольшим лет, даже следов лысины и ожирения, спокойные серые глаза на смуглом, хотя и несколько толстоносом лице, плюс несомненное умение одеваться и вкус к выбору хороших вещей во время загранкомандировок – переводило его в разряд мужчин настолько интересных самих по себе, что всерьёз относиться к их профессиональным достоинствам было излишним, и они просто не желали слушать о его качестве как специалиста, оставляя это сомнительное, на их взгляд, достоинство лысым очкарикам в потёртых джинсах и вытянутых свитерах, пусть даже такие почти уже и не попадаются. Так думали, конечно, не все женщины, но, как известно, неофициальное общественное мнение создаётся не столько теми членами общества, которые лучше понимают проблему, сколько теми, которые присутствуют в большинстве, а лаборанток и младших сотрудниц в институте было куда больше, чем профессорш. Мужчины же делились на две основные категории, каждая из которых своим независимым путём приходила к одному и тому же выводу. Часть их, которую нельзя было слишком высоко котировать в научном плане, пыталась добиться если и не уважения, то хотя бы самоуважения, подобно веригам средневекового подвижника налагая на себя различные атрибуты «истинного учёного», к которым они, ничтоже сумняшеся, относили постоянное употребление ими же самими в недобрую минуту вырожденного специфического наукообразного жаргона, делавшего непонятными даже вполне тривиальные их высказывания, болезненную привязанность к не слишком опрятному внешнему виду, манеру в процессе публичных выступлений судорожно чертить крошащимся мелом на доске, кое-как стирая только что написанные и ещё никем не воспринятые формулы и уравнения, ну и всё такое прочее. Естественно, профессор К. их уважением не пользовался, и, напирая на его стиль и аккуратность, они пытались доказать, по крайней мере самим себе, что гладкость его докладов и брюк предназначена скрыть отсутствие серьёзной научной мысли, которая в противном случае должна была бы изнутри вздыбить гладкую поверхность профессора К. Другая часть, несравненно более квалифицированная, казалось, должна была бы оценить профессора К. по достоинству, но, в силу свойственной человеку слабости – нежелания признать за ближним действительно лучшие его качества: одно дело про полного дурака говорить, как он добр, совсем другое – про умного, что он умён, – предпочитала закрывать глаза на очевидное и, базируясь на широко известном в институте мнении слабой половины человечества, относилась к профессору К. слегка снисходительно, полагая безо всяких на то оснований (впрочем, они и сами в глубине души своё заблуждение понимали), что он, конечно, многое мог бы... но, сами понимаете, дамы, легкомыслие и так далее. Были, конечно, и среди мужчин индивиды, ценившие его по-настоящему и часто пользовавшиеся его советами и в работе, и особенно в подготовке докладов и сообщений.

Самое интересное, что всё это профессора К. интересовало мало. К женщинам он равнодушен не был, но проявлял к ним строго индивидуальный подход, и их коллективное мнение не то чтобы было ему безразлично, а, скорее всего, он и не подозревал о его существовании. В мужчинах же его интересовало лишь то, насколько интересные результаты получают они в процессе своих научных занятий и в насколько солидных журналах они эти результаты печатают, а что касается их отношения к себе, то оно волновало его только со стороны людей, работавших в той же области, что и он, да и судил он о нём довольно оригинально – по количеству ссылок на его работы в работах коллег. Не ссылающихся недоброжелателей знал наперечёт и в отместку тоже на них не ссылался.

---

Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку