Женщина в окне

Она была молода, свежа, доверчива и уязвима.

Она ничего и никого не ждала.

Судьба была щедра – баловала встречами.

Не баловала любовью.

Много несовпадений, разочарований, излишних ожиданий.

Жизнь весело шла: то вверх, то вниз, то медленно, то порывисто, то ласково, то неприветливо.

Она чаще была одна, чем с кем-то. Несмотря на семью, детей, друзей, соратников и коллег.

Были и завистники. Куда уж без них?!

Её любили и ненавидели, ей подражали, бились за её дружбу и благосклонность, подстраивали козни и… всегда-всегда завидовали, завидовали, завидовали.

Она преподавала литературу в старших классах и рисовала. Рисовала с детства, с рождения, возможно, и до рождения, не пойми с какого периода своей жизни. Везде и всегда.

Но не стала профессиональным художником ни по статусу, ни по положению в обществе.

Пейзажи, натюрморты, но чаще всего – сценки из жизни.

Она любила людей, очень и очень.

Хорошо знала людские характеры, анатомию тела, изумительно владела всеми навыками карандашного и акварельного наброска.

Композиции её были непосредственны и легки.

Сама жизнь дышала с её акварельных листов.

У неё были своя техника и свои правила. Но никто никогда не расскажет, почему она предпочитала образ женщины в окне.

Пожелтевших будто бы от времени листов цвета слоновой кости было много. Она находила и заказывала только такие, и на этих листах, кроме прудов, аллей, фруктов и декоративных ваз, нервно и порывисто была запечатлена она – Женщина в окне, – то ли ждущая, то ли провожающая.

Одинокая Женщина, сосредоточенная на ком-то или на чём-то.

Она ждёт? Провожает? Чего она хочет?

Ответов не было ни у Риты, не знавшей, откуда и из каких глубин явился этот печальный образ, ни у зрителей.

Женщина в окне.

Окна были разными, могли меняться интерьер, освещение, цвет, свет и антураж вокруг. Сумерки, вечер, ночь, раннее утро. Дождь, снег, ветер, слепящее солнце...

Акварелью Рите удавалось передать всю палитру легко узнаваемого мира и пространства вокруг.

В её этюдах, как и в законченных работах, не было ничего лишнего.

Были воздух, свободное пространство и перспектива.

В каждой работе, где была Женщина, прослеживались судьба, характер, настроение и ожидание. В глазах Женщины, как правило, таились печаль, горечь и напряжение. Она смотрела сквозь нас и мимо нас не вдаль, а лишь вглубь самоё себя, в сердцевину своих души и сердца.

– Ритка! Ну что такое опять? – вопрошала её подруга Эльвира. – Ну что опять такое?!

Нет, вы не подумайте! Не так чтоб часто Рита рисовала дамочек в окне.

Нет, нет и нет!

Но на фоне натюрмортов и нежнейших пейзажей всегда были периоды дамы в оконном проёме.

Дамы, исполненной достоинства, беззащитной и одинокой.

Один дружок считал, что это alter ego Ритки.

– Ритка, Ритуш, смотри, дорогуша, напророчишь! И быть тебе старой девой в окне, и ждать своего Грея с примитивной работы, а вовсе не при алых парусах.

А дама в окне и не ждала никакого Грея, не стоит ёрничать. Она не ждала никого. Да и вовсе не была старой девой ни она, ни тем более сама Ритка!

По положению рук дамы, по напряжённой позе, по некоему безволию было ясно, что она не ждёт, а прощается и расстаётся. С надеждой, с мечтой, с ним, с самой собой. Но Женщина не может прощаться – это противоестественно. Она всегда оставляет за собой право на надежду.

Ритуш. Так её называли лишь свои. Из той ещё счастливой юношеской жизни. По аналогии с мадемуазель Нитуш из чудесного, легче лёгкого певучего телевизионного фильма «Небесные ласточки».

А вообще-то она – Маргарита.

Маргарита Николаевна, между прочим!

Однако отсылок к булгаковской Маргарите у её дворовой шпаны и школьной братии не было. Это и понятно. Но не было подобных ассоциаций и у её друзей--филологов, а это уже странно! Ни во времена учёбы, ни на работе.

Она была Марго. Но всё же больше Ритка, до Марго нужно было дорасти.

Удивительно, но много лет спустя, уже будучи ближе к пятидесяти, она услышала за своей спиной игриво-таинственное, женское, строгое и властное:

– Ну что ж, Маргарита Николаевна! Будем знакомы! Наслышана.

Дело было в Городском саду на весеннем вернисаже картин.

Ритка была одна. Без друзей, без детей и, как всегда, без мужа.

Муж, как и положено, был далеко-далеко. Такая работа.

Перед ней стояла доброжелательная и приветливая женщина. Взрослая, ухоженная и, как говорится, дама приятная во всех отношениях.

Познакомились.

– Маргарита.

– Светлана.

– Очень приятно!

Она что-то знала о Ритке, и выглядело это странно. По школе, может быть? Рита в школе давно не работала, детей этой женщины учить никак не могла – Светлана была намного старше Ритки!

Несколько вежливых вопросов, ответов, то да сё...

Подошёл муж дамы. Оказывается, он тоже художник. Так рапортовала Светлана, но муж смутился. Тоже? Ритка – такой себе художник. Без диплома. Хотя какой диплом нужен в художественном мире Одессы, в Городском саду?! В Одессе все художники! Вышел в Горсад, разложил работы, назначил цену и жди у моря погоды. Судьба определит, художник ты или нет. Хотя, конечно, все мы наслышаны о привилегиях, образовании, выставочной деятельности, членстве в Союзе художников. Но как часто это всё – пустое!

Георгий рисовал кораблики. Не то чтоб он был маринист, но писал только море и всю живность, по морю идущую.

И договоримся сразу! Художники не рисуют, а пишут, моряки в море не плавают, а ходят, соответственно, и корабли не плывут, а идут!

Риткин муж в море ходил, а этот море писал.

Он стоял чуть поодаль. Видный, взрослый мужчина, вполне крепкий, но...

Жена улыбнулась и доверительно сообщила:

– Это Георгий, и отчего бы вам не дружить?

Оба – Ритка и её неожиданный друг Георгий – растерялись.

Дружить? Как, когда, каким образом?

Светлана тем временем диктовала номер телефона Георгия. Рита медлила, и тогда Светлана взяла Риткин телефон и вбила в него номер благоверного.

Пара новоиспечённых друзей, покачиваясь, словно дразня синхронностью своего супружеского союза, медленно уходила, держась за руки. Маргарите хотелось крикнуть:

– Останьтесь, не уходите, не оставляйте меня!

Она не крикнула, она молча смотрела, как они уходят, но испугалась саму себя. Что это ещё за реакция на абсолютно чужих для неё людей, что за необузданность эмоций?!

Это были непростые дни в непростые годы.

Годы перелома, разрыва между прошлым и будущим, голодные, неотапливаемые годы в стране, потерявшей прошлое и ничего не обретшей взамен.

Ритка была всё ещё хороша собой. Высокая и стройная. Бальзаковский возраст подходил к концу, а какой собирался прийти, сами понимаете, – безжалостный и беспощадный. Все любови в прошлом!

Она была огонь, пламя, но в то же время мерцающий лёд и вечная мерзлота. Ритка была непосредственной и настоящей. Лучше пламя, лучше живой огонь, лучше горение!

Мерзлота – медленная и мучительная смерть. И когда Ритка пребывала в таком состоянии, она умирала. Интриги, страсти, ревность, зависть, головокружительность романов – всё в прошлом. В настоящем – Женщина в окне.

Ритка была необыкновенная. И окружающие знали об этом. Нельзя было сказать, что она красива – в привычном понимании этого слова. Ритка была Риткой. Минимальный макияж, небрежно лежащие на плечах каштановые волосы. Маргаритой она была для избранных, для нескольких мужчин, которые любили её, но не сберегли.

А можно ли сберечь Маргариту, Марго? Может ли она быть чьей-то? Высокая литература знавала Маргарит, и чьими они были?! Ничьими!

Чьей-то может быть только дворовая девка, но не госпожа! Была ли Маргарита госпожой? И да, и нет! Ни девкой своей в доску, ни девчонкой на побегушках, ни верной жёнушкой на подхвате не была никогда.

Она просто была.

Вплывала и выплывала, как вёрткая, яркая рыбка, из тех или иных обстоятельств, которые иногда организовывала для неё сама жизнь. Но слыла фартовой и везучей.

– Маргарита Николаевна! – однажды услышала она за своей спиной.

Это был Георгий. Один. Без жены.

Интересный, загадочный для Ритки мужчина, сохранивший обаяние. О чём говорить? Что делать? Она не знала. Стоя около чугунной летней кружевной ротонды, медленно выписывала свою женщину у окна.

Максимально крупным планом, который был позволителен в формате акварельного листа А2.

Привычная история женщины в окне выходила за рамки дозволенного.

Окно не было похоже ни на одно из предыдущих.

Красная оконная рама, треснувшая от времени, обшарпанная, местами до неприличия потёртая, напоминала широко раскрытую пасть.

Кровавые от яркой красной помады губы (рамы) были открыты, у подоконника стояла Женщина в блёклом, потухшем лиловом платье. И смотрела, смотрела, смотрела...

Облупившаяся красная краска брала внимание на себя. Рита сама не понимала, зачем и для чего она так долго и яростно выписывает подробности этого кровавого окна-рта.

И почему в глазах у её героини отражаются чужие силуэты?!

Никогда, никогда Рита не делала этого!

Всегда – акцент на цвете глаз. Он был загадочным орехово-зелёным, колдовским, как ей иногда говорили, а если быть откровенными, то это её, Ритки, цвет глаз. Другие глаза она, честно говоря, не знала настолько досконально.

Ни банально-голубых, ни лубочных она не хотела!

А здесь не было цвета! Не было ничего, кроме графически мастерски чёрным углём выписанных глаз, бровей, полукружия ресниц, но в глазах, в бездонных зрачках поместились двое. Два силуэта – спиной к зрителям, к нам, уходящие в никуда. Перед нами картина, в картине: обветшалый красный подоконник в красной раме, такой себе дачный вариант, и она, Женщина в окне, в глазах которой уходящие двое.

Рита обернулась на зов и увидела Георгия.

Он был приветлив и дружелюбен. Начитан, образован, в меру весел и грустен, поэтичен и рассудочен, без пяти минут маг и чародей, но при этом устоявшийся реалист, хладнокровный прагматик.

Они проговорили час. Обо всём и ни о чём.

Ритка никогда не встречала таких! Она и не знала, что можно цитировать наизусть Гарсиа Лорку и Пастернака, прекрасно водить машину, помогать старшим внукам дома с чертежами и разрабатывать новые прогрессивные устройства для домашнего сада.

Да! У этого мужчины, у странной пары, которая неожиданно снизошла до неё, были дом и сад где-то в районе 13-й станции Большого Фонтана. Ритка и не мечтала о таком, а её муж мечтал: подавай ему дом и сад, бойцовскую собаку и сына. А сам уходил в море и был таков.

И не было в жизни Ритки ни сада, ни сына, ни бойцовской собаки, ни мужа в том количестве времени, которое всё-таки предполагает брак.

Были две дочки, кошка, книжки, краски и холсты, тонны бумаги и мольберт, летняя веранда на родительской даче, чайные розы в окне, дикий виноград и абрикосовое дерево.

Ритка писала то так, то сяк свои изящные натюрморты, создавала нехитрые композиции из фруктов, цветов и лепестков с неизменным натюрмортным фоном, драпировала фон старинными винтажными тканями, которые любовно собирала много лет.

Что-то было из её домашней утвари, что-то дарили друзья, что-то она приносила с развалов Староконного рынка.

Старинные фужеры из дымчатого хрусталя, неполные сервизные атрибуты былой роскоши и красоты, медные чайники и кувшины, оловянные блюда.

Она пыталась писать море, но море не подчинялось ей.

Она не умела выразить его глубину, бездонность и страстность, его волнение и томление у берегов родного города.

Чего-то ей не хватало!

Что-то оставалось недосказанным.

Друзья хвалили, всячески поощряли, она же стеснялась самоё себя, сердилась и старалась никому не показывать! Писала море редко, а после любимых ею часов уединения с красками и бумагой замыкалась в себе.

Кто теперь скажет, была ли это случайность, или прописано свыше, или подстроено сниже, но они с Георгием стали встречаться.

Сначала неожиданно, как и положено давно женатым людям, потом ожидаемо и закономерно, чуть позже – втайне желаемо, обоюдоостро, жизненно необходимо.

Это случалось будто бы нечаянно, прилюдно, внешне вполне невинно, часто и достаточно часто – при жене.

В Городском саду, на Соборке, на Приморском бульваре, в морском порту.

Несколько раз в филармонии на концертах Хобарта Эрла, в оперном на премьерах. Всегда волнующе, накоротке, не всегда сдержанно с их стороны. Санкционированный поцелуй-приветствие – не более, всё остальное между строк, между губ.

Так продолжалось два года.

Ещё были закаты и рассветы, которые чудесным образом дарил им город.

На Ланжероне уже тогда зарождались мирные утренние и вечерние посиделки у моря под звуки живого аккомпанемента. Всегда находился пианист, готовый играть для всех.

Импровизация, море, небо, восход солнца, говор чужих людей вокруг, он и она.

Любовь!

Да, это была она. Ритка уже не сомневалась, но всё не могла взять в толк, как этот немолодой господин, с разницей в возрасте без малого 20 лет, завладел её сердцем.

Он был красив, он был свободен, он был влиятелен, он был состоятелен, он был известен? Нет, нет и нет!

Он был уже изрядно уставшим от жизни пожилым мужчиной, семейным, с женой, взрослыми детьми и внуками, не более.

Как же так вышло и как получилось? Как она могла позволить это себе? Как разрешила сама себе? Как подпустила его так близко?

Как при всём при этом могла смотреть в глаза его жене?

Кто она после всего?!

Вопросов много, ответов нет.

Да и кому были нужны все эти ответы?

Когда вопросы стали формулироваться в сознании и давать о себе знать, всё уже зашло слишком далеко.

Он показывал ей свои морские пейзажи, и они были прекрасны! Абсолютно безупречны! Они волновали Ритку, бередили её душу.

Он великолепно владел техникой письма маслом. Холст, подрамники, масляные краски, коллекция кистей – вот его вотчина.

Любовно подбирал и собирал рамы, сам натягивал холст на подрамник, знал в этом толк!

Его мазки были сильными и уверенными, в своих работах он был смел.

У акварели нет права на ошибку. Любая неточность оставит след. Непозволительно стирать, накладывать тон на тон, менять что-либо по ходу работы. Маслу подвластны изменения, есть возможность исправить.

Однако Георгий шёл по своему холсту, как по минному полю...

---

Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.