Соль

Перевод: Евгений ВИГЛИН

Серый колючий дождик, моросивший уже третьи сутки, после краткой дневной передышки снова застучал по крышам и асфальту в сумерки и настиг Галю, по-местному, Галию, сразу после работы, когда она торопилась миновать нескончаемую череду светофоров на перекрёстке Азриэли, чтобы не мокнуть в ненастье лишнюю минуту.

Её качественный складной зонтик, заказанный в Анг-лии прошлой зимой и рассчитанный на самый сильный ветер, отказал как раз в нынешний унылый обложной дождь, что капал отвесным пунктиром из низко нависших туч, при полном безветрии. Стильную кнопку на ручке зонта заело, и нейлоновый защитный купол оливкового цвета отказывался раскрыться над головой.

Проворно и решительно обходила Галия набухшие лужи, пробиралась меж сомкнувшихся зонтиков, приподняв плечи и накинув на голову капюшон куртки. Напрасно прятала она своё худое лицо в очках под двойной водоотталкивающей тканью с густым искусственным ворсом – холодная морось оседала на тронутых ранней сединой непокорных локонах, стекала по стёклам очков в свете фонарей и неоновых реклам, размывая в её и без того близоруких глазах тёмные, кое-как освещённые улицы в полный тревоги импрессионистский пейзаж.

Несколько ещё оставшихся тут и там фотографий заложников намокли, потемнели и свесились со стен тяжёлыми рулонами, как увядшие, не успев распуститься, цветки дурмана. На опорных столбах длинной ветхой четырёхэтажки, у входа в бар, где официанты уже начали готовиться к ещё одному изматывающему вечеру, уцелели четыре последних постера; проходя мимо них, Галия перечислила шёпотом имена женщин, чьи молодые лица глядели на неё каждый день вот уже год и два месяца: 

Кармель, Арбель, Дорон, Лири. Под портретом Кармель кто-то прикрепил самодельный букетик – одинокий подсолнух на толстом стебле, наспех перевитом веткой фиолетовой бугенвиллеи. Цветок подсолнечника прикрывал надпись черным фломастером, сделанную пару недель назад: «убита». Прошептав привычное заклинание, Галия закусила губу и ускорила шаг. С тех пор, как не стало Бьянки, она уже не стремилась вернуться домой как можно скорее; но сейчас, под давящим на опорные столбы бетонным навесом, среди постеров, пропахших пролитым пивом и горелым чесноком, ей хотелось унести ноги отсюда – от дождя, удушья и боли – и укрыться в трёх аршинах своей крошечной съёмной квартиры.

В тёмном, узком, как туннель, коридоре подъезда её уши – даже сквозь тёп-лый капюшон – уловили долгое и жалобное мяуканье, едва слышное из-за двери чёрного хода, выходящей на задний двор. Ещё недавно эту дверь в конце коридора, за тремя скользкими ступеньками и запертой кладовой – старинную дверь с полусгнившим косяком и матовыми стёклами в проёмах разболтанной решётки – держали открытой и днём, и ночью.

Но около месяца назад в квартиру на последнем, четвёртом этаже въехали новые жильцы – две очень продвинутые девушки; с утра пораньше они натягивали тайтсы «Lululemon» и бежали размяться на тренажёрах для пилатеса; их распрямлённые длинные волосы аккуратнейшим образом ниспадали на стройные спины, а густо-чёрные брови были всегда насмешливо изогнуты, как у избалованных детей. Едва присоединившись к группе жильцов дома в Вотсапе, Шахар и Меши разразились грозными требованиями – немедленно перекрыть уличным кошкам доступ на лестничную клетку.

В переулке обитало несметное число кошек, их щедро кормили и поили, но только две из них регулярно наведывались на пустынный и запущенный зад-ний двор дома. Кроме самой Галии, которая уже лет десять снимала квартиру на первом этаже, туда заходил только таиландский дворник Майки; раз в неделю он набирал ведро воды из ржавеющего мало-помалу в углу двора низенького крана над расколотым корытцем, сгребал опавшие листья и сорняки, подбирал намокшие обёртки, мятые влажные салфетки и окурки – всё то, что кидали во двор с верхних этажей.

Пару «своих» кошек Галия называла «лиса Алиса и кот Базилио». Алиса, тихая лохматая кошка, рыжая с белым нагрудником, мяукала глуховато и хрипло. А Базилио, серый костлявый драчун со сверлящим взглядом, со временем стал просто Василием. Когда-то, до того, как коммунальным службам удалось его изловить и кастрировать, Васька наводил ужас даже на госпожу Фанни, старуху из дома напротив, которая каждое утро ковыляла от подъезда к подъезду с пакетом кошачьего корма и насыпала его кучками вдоль тротуара к негодованию владельцев собак, а в погожие весенние дни вытаскивала на улицу потёртое плюшевое кресло и усаживалась перед домом на солнышке, будто ещё одна прикормленная ею кошка на заслуженном отдыхе.

Никому из жильцов не было дела до кошачьих невзгод, а председатель домового комитета, хозяин трёх съёмных квартир, в том числе той, где жили Шахар и Меши, решительно поддержал девушек, так что их требования удовлетворили. И теперь Галии приходилось запирать за собой ветхую заднюю дверь на тяжёлый и ржавый засов, который еле двигался в своих пазах, хотя Майки по указанию домового комитета обработал его аэрозолем WD-40. Молодые негодницы настаивали, чтобы дверь держали на запоре, а не просто прикрывали, поскольку Василий умел с размаху запрыгнуть на дверную ручку, толкнуть дверь и просунуть лапу внутрь.

«Иду, иду», – ласково откликнулась Галия, открывая дверь. Войдя в квартиру, она сразу сбросила намокшую куртку, стянула с ног красные сапожки: такие красивые и желанные, они причиняли немалые муки. Галия любила свой пеший маршрут – двадцать минут быстрым шагом из дому в офис и обратно, но сейчас её распухшие ступни саднили и немели из-за того, что пара обуви из красной блестящей кожи, купленная в «Шуфре» неделю назад, оказалась слишком тесной. Оставшись в шерстяных носках, она заскользила по полу к холодильнику, достала из него круглую плоскую пластиковую баночку, ловко сняла жирную изнутри крышку и зубцом вилки выудила из рассола золотисто-серый ломтик рыбы. Она перемалывала лакерду кусок за куском, неторопливо и сосредоточенно. В панели над дверцей микроволновки мерцало тёмное отражение её затуманившихся глаз. Галия всегда испытывала слабость к солёному, а перед месячными, которые оставались регулярными и болезненными, как в юности, тяга к соли удваивалась. Проглотив остатки рыбы, она разом вернулась к действительности. Голодные кошачьи вопли стали ещё громче, теперь они доносились из открытого окна комнатушки, где стоял компьютер. «Простите! Бегу, уже бегу!»

Банка из-под рыбы так и осталась на столе открытой, источая запах рассола и масла, а Галия поспешно насыпала в мерную пластиковую миску бурых звёздочек корма с резким отвратительным запахом, подхватила два чистых блюдца, обула поверх носков шлёпанцы от «Адидас» и отправилась на задний двор. Проклятый засов на сей раз милостиво открылся сразу, и Галия продвигалась по узкой бетонной дорожке от злополучной двери к корытцу с краном привычными зигзагами из-за пары кошек, что тёрлись об её ноги.

Двор был погружён в полумрак. Ещё не включился мощный прожектор, который установили жильцы соседнего дома, чтобы при ночной тревоге не бежать в убежище в темноте. Влажная бетонная дорожка слабо поблёскивала в тусклом свете, пробивавшемся из высокого окошка соседней синагоги. Дождь стал реже, но не прекратился вовсе. Под мелкими холодными редкими каплями пропитывались влагой и длинные волосы Галии, и кошачьи космы.

«Ну вот, сейчас получите». Она наклонилась, чтобы поставить на землю блюдца и насыпать корм – поровну Василию и Алисе. Тут-то и попались ей на глаза эти липкие, серебристые и бурые. Каждую зиму, в дни, когда земля размокает от дождей, а солнце долго не показывается, они плодятся, размножаются и наполняют двор и всю землю. «Фу, дрянь», – пробормотала Галия, подобрала и прижала к себе блюдца, отбросила в сторону правым шлёпанцем трёх-четырёх слизней, почистила подошву о низкую крапиву, что опять проросла после недавней прополки Майки; покончив с этим, поставила кормушки на очищенной площадке, наполнила и отошла в сторону, уступив место набросившимся на еду кошкам.

В половине четвёртого ночи завыла сирена. Галия проснулась сразу, будто заранее ждала беды. Как заводная, надела очки, натянула вчерашние шерстяные носки, сунула ноги в шлёпанцы и завернулась в плотный тёплый халат, поспешно снятый с вешалки рядом с кроватью. Потом расчесала пальцами длинные пряди прилипших ко лбу, спутанных во сне волос, уронила телефон в карман халата и вышла на лестничную клетку. Там жители верхних этажей уже мчались в соседний дом, в убежище. Не замечая её, заспанные, топали они мимо парами, как при каждой тревоге, в стёганых куртках поверх пижам и ночных рубашек. Галия устало прислонилась к двери своей квартиры, закрыв глаза и прислушиваясь к однообразным завываниям войны, которые на этот раз не унимались дольше обычного. Внезапно она почувствовала, что на неё кто-то смотрит; глаза тут же открылись сами собой – ответить взглядом на взгляд.

Одна из соседок, то ли Шахар, то ли Меши, стояла на лестничном марше повыше площадки, в чёрно-розовом кимоно и меховых сапожках UGG.

– Ух, ну чего оно так долго сегодня, – протянула девушка, – а телефон мой дома остался. Ты с телефоном? Глянь-ка, откуда прилетело.

Галия достала из кармана телефон и просмотрела новости. 

– Пишут, из Йемена.

– Хуситы, мать их так… Кстати, я Меши. Очень приятно. И не сердись из-за кошек. Вообще-то, если тебе так их жалко, забрала бы в дом и всё?

На миг Галие захотелось поведать этой стройной девчонке, которая неприветливо рассматривала её сверху, о Бьянке, её белоснежной чудо-кошке, домашней, изнеженной, никогда не покидавшей квартиры, наделённой чудными глазами Дэвида Боуи: правый – голубой, тогда как левый – зеленовато-карий; о Бьянке с повадками королевы, умершей двадцати лет от роду на руках у Галии на третьей неделе войны. Страна содрогалась от ужаса и зверств, и Галия схоронила своё мелкое личное горе глубоко в сердце; только в одиночестве, в постели, склонившись в слезах над экраном телефона, оплакивая всех и каждого среди погибших, она скорбела также о своей, покинувшей её, любимице.

Но сирена утихла, и желание поделиться рассеялось без следа.

– Взрослых кошек нашего квартала невозможно просто взять и посадить под замок, – кратко ответила Галия. – Они привыкли жить на воле. Спокойной ночи.

Следующие десять минут, по указанию службы тыла, следовало оставаться в укрытии; Галия коротала это время, энергично хрустя корнишонами, которые она один за другим выуживала пальцами из стеклянной банки. Подступившая к горлу тоска по белой мягкой шёрстке, по уютному тихому мурлыканью не давала сомкнуть глаза, полные слёз. Она легла навзничь, повернув голову к своей обширной библиотеке, пребывавшей в вечном беспорядке. Слепящий свет соседского прожектора пробивался сквозь плотно закрытые шторы, поблёскивал на корешках книг. Что выбрать для утешения, пусть недолгого? Есть ли спасительный сюжет, что убаюкает её до утра, пока не зазвонит будильник? Взгляд Галии скользнул по двухтомнику Кафки, по собранию сочинений Агнона, не задержался на поэтических сборниках, обошёл роман Йегошуа Кеназа, отверг и шабтаевский «Эпилог». Может, взять детектив? Детскую книжку? Но немногие оставшиеся у неё книги для детей – почти все на русском – стояли в рабочей комнатке. Рассказать, что ли, себе самой сказку? Жила-была на свете женщина, и была у неё белая кошечка по имени Бьянка. Однажды…

Галия уже задремала, когда её ушей достиг слабый, но ясно различимый кошачий мяв. Она немедленно поднялась, сунула ноги в неснятых носках в шлёпанцы и ещё объятая сном, похожая на лунатика, покинула квартиру; еле волоча ноги, добралась по лестнице до узкого коридора подъезда, спустилась по трём ступенькам, оттянула засов, и на этот раз не застрявший, и вышла во двор.

Дождь продолжался – сквозь завесу серых струек пробивался первый туманный предутренний свет. Фонарь на соседнем доме погас, но Галия разглядела их сразу и едва сдержала крик. Полоска влажного бетона кишела слизнями. Одни забрались в блюдца, барахтались в их мутной воде, лакомились объедками; другие беспорядочно ползали, выставив вперёд антенны-щупальца. Их скользкие тельца колыхались, извивались и выделяли белёсую жидкость, оставляя за собой липкий след. Мокрый бетон украсили загадочные буквы, написанные блестящей слизью.

Галия не помнила, как вернулась в квартиру, как подхватила большой белый пластиковый цилиндр (она уже давно солила пищу исключительно этими крупными розовыми дорогостоящими кристаллами фирмы «Соль земли», размалывая их собственноручно), как поспешно вернулась во двор и там, сорвав защитный клапан с широкого отверстия в крышке, принялась поливать мощной струёй соли и бетон дорожки, и землю вокруг, выводя свои собственные громадные каллиграфические знаки. Дождь внезапно усилился, но она целеустремлённо продолжала хлестать солью по слизким тушкам, которые корчились и растекались, пока содержимое ёмкости не иссякло. Соль легла было на землю свежим снегом, но тут же растаяла, и в озерцах солёной воды подрагивали и замирали слизни.

---

Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку