Писатель и фенобарбитал, или Парадоксы Сергея Довлатова

Вместо эпиграфа:

Представьте себе такую картинку: город Мюн-хен, Гёте-институт, а в нём, что называется, «уроки немецкого». Полугодовые. Для людей, недавно прибывших в Германию. Наша группа уже на финише. То есть шестая ступень, или, как здесь говорят, штуфа (на самом деле – die Stufe: ну вы знаете эту манеру бывшесоветских людей переделывать заморские слова под свои лингвистические возможности), так вот эта самая последняя штуфа подходит к концу. Преподаватель, ответственный и слегка зануд-ный Зигфрид, включает магнитофонную запись для прослушивания. Задание: пару минут по-слушать иноязычный текст, а потом доло-жить, что мы из него поняли. Пара минут тя-нется невыносимо долго, наконец аудиозапись замирает, и тишина в аудитории становится не рабочей, а именно что тягостной, поскольку желающих поделиться своими впечатлениями не находится. И только смирная толстая Га-ля, не выдержав испытующего взгляда нашего бедного учителя, неуверенно сообщает: «Вроде по-немецки».

Зигфрид в обмороке, народ хохочет, а я сразу же вспоминаю Довлатова.

(Ежели у читателя никаких ассоциаций не возникло – обещаю: потом расскажу.)

Но прежде попытаюсь вспомнить, когда я впервые услышала о Довлатове. Логичнее было бы вспоминать о том, когда я его впервые прочитала. Или – что важнее – полюбила. Но в том-то и дело, что эти три процесса прошли практически… (Стоп, Довлатов бы такое близкое положение слов, начинающихся на одну и ту же букву, не одобрил.) Попробую, следуя законам любимого писателя, сформулировать иначе. Вот так, например: все три действия в моём случае осуществлялись параллельно. То есть услышала, начала читать и сразу влюбилась. С Довлатовым точно, как с самыми главными человеческими чувствами: ты просто ощущаешь – твой это человек или нет. И влюбляешься, ежели твой.

Ну вот я и влюбилась, прочитав первые строчки в свежеподаренном мне трёхтомнике.

Санкт-Петербургское издательство «Лимбус-пресс» увековечило себя в русско-думающем сознании уже только благодаря этим легендарным трём книжкам. Ну знаете, такие, в белом суперпереплёте, с чудесными диахромными рисунками Александра Флоренского («митьки» – точнейший выбор!) и конгениальными фотографиями Нины Аловерт. (Я и в Нину тоже сразу влюбилась. Сначала виртуально, а потом мы с ней вживую подружились. И теперь у меня даже есть книги, подаренные Ниной, и роскошный альбом её фотографий, который так и называется – «Сергей Довлатов».) Ох, красавец!

Короче, не влюбиться было нельзя. Ну, я-то ладно: люблю влюбляться, а вот что произошло с половиной населения бывшего Советского Союза – феномен, для понимания которого не только литературоведческая аналитика нужна, но и социологические и даже психиатрические исследования многонационального русскоговорящего народа не помешали бы.

Довлатов лечил наши страхи, смеялся над нашими клише, разрушал ложные иллюзии, помогал спокойнее относиться к жизненным неурядицам, снимал ложный пафос, иронизировал по поводу охватившего страну вранья и, чуть не написала, – давал надежду… Ни черта! Про надежды можно было забыть, но читая Довлатова, мы переставали ощущать безнадёгу. Хотя именно о ней он и писал. И смеялся над ней же. И нам становилось легче.

Поэтому в эмиграции, где я пребываю лет двадцать, в каждой знакомой мне семье я встречаю этот самый трёхтомник. Куда бы ни заходила – вот он, родимый. Обложки потрёпаны, листы вываливаются, пятна от жареной картошки и её аналогов – чуть ли не на каждой странице.

Вот бы Сергей Донатович обрадовался! Не для красоты мы брали с собой его книжки. Для жизни. Действительно, всё бросали (не всё, конечно, тут я погорячилась, у каждого из нас был свой «чемодан»), но Довлатов нужен был как лекарство, как какой-нибудь валокордин, которого тоже в эмиграции было не достать. Впрочем, сейчас купить этот препарат можно, но там всё равно не будет главного действующего вещества – фенобарбитала. То есть и мята перечная, и масло шишки сосновой – на месте, но вот основного успокаивающего и даже противоэпилептического ингредиента – нет.

А Довлатов парадоксальным образом успокаивал… Конечно, уже только в те времена, когда это «лекарство» можно было если не в любой аптеке купить, то хотя бы достать по блату. Или вымолить у друзей на недельку, ссылаясь на острое воспаление души, требующее немедленного седативного вмешательства. Клянусь – медикамент помогал. А уж эмигрантскую метафорическую эпилепсию снимал по мановению каждой фразы. С любой страницы можно было его принимать. Выхватываешь наобум что-нибудь типа этого:

«я отблагодарю тебя… я завещаю тебе сочинения Ленина»

– и всё! приступ проходил.

Меня лично, как только я открыла первый том (а начинается он с «Зоны»), сразу же авторское короткое предисловие зацепило:

«… всякое сходство между героями книги и живыми людьми является злонамеренным. А всякий художественный домысел – непредвиденным и случайным».

Я застыла: так вполне парадоксально и даже провокационно в уже почившем Советском Союзе никто не писал.

Теперь-то я много чего знаю и про героев, и про автора, но, когда перечитываю Довлатова, стараюсь свои знания спрятать подальше. И забывать про «всякое сходство между героями» его книг и живыми людьми. И нет мне дела до любовной истории самого Сергея и Аси Пекуровской, хотя мои старшие ленинградские друзья, знакомые с обоими, рассказывали, что эту пару реально знал весь город, и когда они (высоченный черноволосый парень и прелестная хрупкая девушка) появлялись на Невском, народ просто замирал от яркости и красоты, столь несвойственной серому сдержанному городу. И Лену Довлатову я воспринимаю исключительно как литературного персонажа. И состоящие буквально из пары фраз заметки про Андрея Седых, Льва Халифа, Вагрича Бахчаняна или смешные истории из жизни обожаемых мной Гениса, Вайля, Уфлянда и прочих, прекрасных и разных, – воспринимаются мною тоже именно как литература. Как и ставшие гуманитарной историей имена от Олеши до не к ночи будь помянутой Юнны Мориц, от Заболоцкого до Евтушенко – всё равно у Довлатова прежде всего герои его прозы. Вещество текста. Как, впрочем, и многочисленные упоминаемые писателем СМИ: от журнала «Юность» до радиостанции «Свобода», от ленинградской газеты «Смена» до престижного «Нью-Йоркера», которые вполне органично вшиты в ткань повествования и представляются мне лишь деталями «belles lettres», то бишь «изящной словесности». И даже вполне конкретные реалии богемного Ленинграда, эклектичного Нью-Йорка, лаконичного Таллина или безграничной Зоны; да все упоминаемые топонимы (а точнее говоря, ойконимы, урбонимы, годонимы и т. п.) – всё стало литературой.

Впрочем, и в моём восприятии случались исключения. Забыть не могу, как однажды, читая «Зону», прямо физически затормозила, наткнувшись на некоего страшного персонажа «потомственного скокаря (что это такое, до сих пор не выяснила, да и не хочу; отлично это словцо легло в общий перечень достоинств товарища Бутырина), а там чудесные характеристики: «наркоман, волынщик, гомосек» (сейчас такую неполиткорректную лексему и близко бы не допустили), да ещё «истерик, опрокидывавший залпом в кабинете следователя бутылку чернил». Но! У Бутыря было одно невероятное достоинство...

---

Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал. Hусская поэзия онлайн 

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.