Новая звезда

1

Google earth – чудесная программа. Она покажет вам разнообразный, богатый мир за порогом дома Вельшанских. Застроенную двухэтажными особняками улицу, бурых овец за забором из колючей проволоки, кубы арабских домов. Вдоль забора проезжает красная машина, кудрявятся виноградники, из открытых дверей мастерской летят сварочные искры. На верхушке минарета зажёгся зелёный огонь, и громкоговоритель прочищает горло, чтобы созвать правоверных.

Видите всё это? Так вот: не верьте своим глазам. За порогом дома Вельшанских пусто. Там только мама, которая ещё не вернулась с работы. Когда мама войдёт в гостиную, передаст детям белые, пахнущие праздником пакеты и положит шляпу на спинку дивана, за порогом дома Вельшанских не останется никого и ничего.

Дочери уже налили в чашечки высоких серебряных подсвечников жёлтое масло. На обеденном столе сыновья выстроили по росту консервы: огромную жестянку тунца, банку майонеза пониже и три пузатых, маленьких – соленые огурцы, маслины и перец. Перед строем банок поставили миски, положили длинный нож и список салатов.

Список торжественно составляется каждую пятницу, хотя салаты из недели в неделю готовятся одни и те же: ТУСАВСОГ, ТУСАВМАС, ТУСАВПЕР и ТУСАВПРОС.

Никто из чужих не способен понять этот список, он и не для чужих , но если гость прочтёт его и, нахмурившись, спросит, что за организации названы такими сложными аббревиатурами, и зачем на столе, перед консервными банками, список организаций, дотошному объяснят, что ТУСАВСОГ – это Тунцовый Салат Вельшанских с Огурцами, ТУСАВМАС – Тунцовый Салат Вельшанских 

с Маслинами, ТУСАВПЕР – Тунцовый Салат Вельшанских с Перчинами и ТУСАВПРОС – Тунцовый Салат Вельшанских Просто.

Сыновья приготовили всё и ждут, что отец спустится в гостиную со второго этажа, из своей спальни. Без отца готовить салаты нельзя.

Уже не будни, ещё не суббота.

Старшая сестра Лея, сидя за круглым столиком, над недописанным листом семейной газеты, подпёрла голову рукой, склонила широкое, рыхловатое материнское лицо, закусила кончик ручки и пытается вспомнить, какие ещё события она не описала: Давид выиграл третий приз в турнире по шахматам, папа получил из России целую коллекцию спичечных этикеток… Что же ещё?..

Лея – редактор рукописной семейной газеты, которую каждую неделю, перед субботой, вешают на холодильник. Газета заполнена только наполовину, но судя по выражению блестящих, водянистых глаз и веснушчатой полуулыбке Леи, мысли её без стука уронили лопату поиска на мягкий мох и пустились порхать: «Почему на свадьбах кольцо только опускают на палец невесты, а дальше невеста сама должна его надеть? Я бы не хотела совсем гладкое кольцо. Можно с небольшим камнем».

Младшая сестра Рахель, опершись руками о спинки стульев, размахивает ногой. Нога застывает в воздухе и рядом с ней всплывает гордо поднятый указательный палец:

– Идёт! Я услышала!

Все оборачиваются к лестнице и молча слушают медленные тяжёлые шаги и сопение.

Первыми на крутых ступенях, под притолокой, появляются сизые домашние шлёпанцы, полоска бледных ног и полá красного купального халата. За ними – красный кушак на выпуклом животе, пухлая белая рука, сжимающая лестничные перила. Потом большая седая борода и кудряво-седая голова.

Отец делает общий приветственный жест, мерно, подобно солнцу, пересекает гостиную и со вздохом садится за стол. Уф. Пока спускался – устал.

Отец оглядывает стены гостиной.

На них нет картин – только фото. На стенах гостиной, на снятых отцом фотографиях, живёт семья Вельшанских. Каждый в минуту неуверенности может посмотреть на стену и увидеть себя прекрасным – каким поймал его луч отцовской любви.

Портретов самого отца в гостиной нет. Тем, кого интересует папин жизненный путь, придётся подняться по лестнице. Там, на стенах, представлен папа, единый во многих лицах: худой мальчик в зелёном солдатском ватнике и ушанке с красной звёздочкой, волосатый калифорнийский полухиппи в радужных очках и расстегнутой до пупа цветной рубашке, мощный, в пятнистой американской форме морской пехотинец, поселенец в джинсах и футболке, с большой ермолкой на седеющей голове.

Сам папа по дороге из спальни и в спальню смотрит на свои фотографии машинально, без ностальгических сожалений и сомнений. Как все крепкие люди, он уверен, что распорядился жизнью правильно. А вот на фото детей, особенно сыновей, он всегда глядит подолгу, пытаясь понять: кто наследник?

Всё. Отдохнул. Папа пододвигает к себе банку с тунцом.

– Большая миска где?! – осведомляется он глубоким баритоном.

Старшая дочка Лея с поспешным стуком ставит перед папой огромную стеклянную миску.

– Почему тунец не на месте?! – летит в потолок гневный папин голос. Дети замирают, а папа резко улыбается: шутка. Старший сын Давид быстро передвигает тунца направо, на всегдашнее место. Но начинает отец, как всегда, не с тунца, а c солёного огурца. Отец указывает на банку огурцов, Давид срывает жестяную крышку и смотрит, как отец кладет огурец на оранжевую доску и длинным ножом рассекает его вдоль.

2

Судя по огромному размеру обуви и крупным кистям рук, Давид вырастет дылдой. У него убегающие коричневые глаза, беспокойные пальцы и не очень внятная речь. Общаясь, он засыпает вас дождём тревожных вопросов: знаете ли вы, что здесь водятся дикие кабаны? А дикие собаки? Что вы будете делать, если встретите диких кабанов? Вы не боитесь диких собак? Почему вы их не боитесь?

Будущее у Давида хорошее. В нём есть готовность идти до конца, свойственная занудам, а главное – папа решил, что Давид будет профессором физики, а ради папы Давид станет хоть профессором, хоть генералом, хоть канатным плясуном.

К тому же Давид – старший брат. Долг заставляет его учить уму-разуму младшего брата Йону. Попутно приходится быть хорошим самому. Не хорошим, а самым лучшим. Например, как принято у благочестивых людей, на рассвете окунаться в микву. Поэтому сегодня Давид вышел на улицу в пять.

Время ночных собак ещё не кончилось. Они рассыпчато перелаивались в конце улицы. Из мусорного бака с тяжёлым шорохом выскочила худая коричневая сука и, мотая сосцами, потрусила на лай сородичей. Давид шарахнулся к забору. Как большинство израильских детей, Давид боится животных. Вжимаясь в кипарисы, он дошёл до столба, к которому всегда прикованы два велосипеда, пыльно-красный и пыльно-голубой, и полез на холм по асфальтовой, в трещинах, дорожке, такой крутой, что заботливый мэр обвёл дорожку трубчатыми перилами. Хватаясь за холодную трубу перил, которой сегодня еще не касались ни солнце, ни рука, сонно вздрагивая от холода железа и гордясь, что он первый поднимается сегодня по этой дорожке, Давид дотянул себя до каменного куба мужской миквы, стоящего на вершине поросшего серыми колючками холма. В раздевалке было тепло, горел свет, а на крючке над крайней скамейкой висели мятые чёрные брюки с блестящими коленями и шерстяной жёлтый талит в чёрных полосках. Кто-то пришёл раньше! Однако не было слышно ни шлёпанья мокрых ног по полу, ни плеска воды в бассейне, ни сморканья, ни гнусавого пенья, ни сбоя душевой струи, которой чьё-то тело мешает свободно падать на пол. Давид разделся с неловким чувством, что он в чужом доме, хозяин сейчас придёт и застанет его голым. Комната с маленьким бассейном, к его удивлению и радости, оказалась пуста.

Через десять минут, спускаясь с холма, Давид уже не думал, куда же девался человек, чьи чёрные штаны блестели на вешалке коленями. Восходящее солнце, бурые холмы, разделённые тёмно-серым пустым шоссе, по которому они с братом через полчаса поедут на школьном автобусе, привычно стреляли воспоминаниями: вон на том холме, когда папа ещё ходил без палки, они устроили пикник, и папа прогнал свору бродячих собак, вон красная крыша учителя шахмат, шепелявого русского старика, к которому папа возит его два раза в неделю. Давид торопится разбудить брата – успеть на школьный автобус, хотя время есть: Давид всё делает с запасом.

Дома затхло, сонно, тепло и тихо. Мама уже уехала на работу. Давид трогает брата за накрытое одеялом плечо.

Брат поднимает светлокудрую голову и спрашивает:

– Какой сегодня сэндвич?

– Сначала руки помой, – учит Давид. – Помой руки, скажи благословение!

Брат, сопя, плещет из крана в блестящую кружку и из кружки бросает на руки немного воды, под мерные указания Давида:

– Ещё воды! На каждую руку по три раза!

– Правый ботинок надевают первым! – поправляет Давид брата, натягивающего левый ботинок.

– Почему? – спрашивает брат.

– Так написано! И папа так сказал!

Когда братья садятся в автобус, Давид, как всегда, пропускает Йону и слегка подталкивает его, чтобы физически убедиться: брат в автобусе и доедет до школы.

С тех пор прошло одиннадцать часов, и сейчас, глядя, как отец режет солёный огурец, Давид зевает и всё хочет спросить: куда девался человек, оставивший сегодня утром свою одежду на вешалке в микве? Не ушёл же он голым? Или это был Элиягу-пророк? Но про Элиягу-пророка спрашивают только малые дети.

Отец всегда сначала отрезает у солёного огурца хвостик и отодвигает хвостик на край разделочной доски. Потом лёгким движением длинного и острого ножа рассекает огурец вдоль, каждую половину – ещё раз вдоль, а потом поперёк, на мелкие доли. Давид, когда вырастет, будет резать огурцы точно так же.

3

Отец, склонив набок массивную, в седых кудрях голову, шинкует солёный огурец. Все они здесь с уксусом. Настоящего большого русского огурца в Израиле не найдёшь. Папа вспоминает перловую кашу-«шрапнель», которой кормили по утрам в советской армии. Голая каша не лезла в рот. Масло отбирали «деды». И не только масло. Отец и земляк Гальперин отгребали от крыльца казармы снег.

– Ну-ка, давай рукавицы! – «дед» Исхакбаев протянул руку.

Рукавицы только вчера выдали, руки еще радовались уюту. Выдавил:

– Извини, не могу.

– Готовься, сука – прошипел Исхакбаев, – сегодня я дежурный. Ночью тебя е**** придём.

После отбоя отец спрятался в углу полутёмной Ленинской комнаты. Надежды были две, обе хлипкие. Первая: угол из коридора не виден. Вторая – в Ленинской комнате не посмеют. Рожу, может, набьют, но насиловать перед иконой вождя всё-таки не будут.

– Можно я с тобой? – спросил земляк Гальперин.

– Можно.

Отец сел за стол в самом углу, а Гальперин, свернувшись, лёг на пол.

Под иконой Ленина мерцала лампочка. Татарские скулы святого лаково блестели. Темнели флаги – СССР и части. Блестел лист фикуса под портретом, пыльные стёкла шкафа с томами Маркса. Иногда папа клал голову на пахнувшую газетной бумагой подшивку «Правды», стараясь не заснуть и не выпустить зажатой в руке вилки. Под утро заснул, а проснувшись, вскочил – перед ним стоял Исхакбаев

– Слушай, у меня заочница в Свердловске, – Исхакбаев говорил по-русски правильно, но в слове «заочница» поставил ударение на «а». – Письмо со стихами напишешь мне?

Папа качался перед ним.

– Напишу, – сказал папа, и вилка со звоном выпала из его кулака на пол.

Исхакбаев усмехнулся:

– Сейчас давай пиши. Подъём скоро.

«Милая моя, – написал папа, – солнышко речное, где, в каких краях встречусь я с тобою?»

В столовой повар Мамедов неожиданно придавил горку перловой каши в его миске большим соленым огурцом. Папа жадно схватил огурец – пахнуло тухлым, и рука опустилась.

– Ты что?! – спросил земляк Гальперин.

– Бери. Я не хочу, – сказал папа. – Не хочу здесь жить.

– Полтора года до дембеля, – невнятно ответил Гальперин, пожирая тухлый огурец.

– Я не про то, – сказал папа. – Я вообще здесь жить не хочу.

4

Ребром ножа папа сталкивает нарезанный солёный огурец в миску с тунцовой массой и размешивает салат так, что огурца не видно, и чтобы понять, чем заправлен салат, втыкает в массу маленький солёный огурец.

Теперь он берётся за маслины. Маслины всегда напоминают папе третье лето в Сан-Франциско. Папа стоит на главной улице, на мостовой, сцепив руки на животе своей подружки Кимберли, и смотрит поверх её рыжеватой головы туда, откуда приближаются треск и грохот мотоциклетных моторов, звуки трубы и барабанный бой.

Гей-парад уже начался. В авангарде мотоциклистки с радужными флагами. Папа вздрагивает, таращит, машинально отводит и снова таращит глаза: бабы на мотоциклах вообще голые!!! Нет, только по пояс. Ниже – колготки телесного цвета. Мотоциклистки медленно едут мимо, поматывая грудями, дробя стены рёвом «харлеев». Блестят складки на голых боках, лоснятся ложбинки спин.

Тысячи молодых вокруг, на мостовой, аплодируют, ревут, машут руками. Папе не нравятся толстые, краснолицые женщины, даже когда они полуголые, но он хлопает вместе со всеми.

Медленно проезжает красная открытая машина. Нагой по пояс шофёр с чёрными звездами глаз добела напудрен, за ним стоит, посылая во все стороны улыбки и воздушные поцелуи, чиновник в чёрном костюме и белой рубашке с бабочкой. Радостный рёв растет.

– Это мэр, – кричит папе Кимберли, задирая к нему лицо.

– Кто?!

– Мэр Сан-Франциско! Представляешь?!

– Подхалим! – говорит кто-то по-русски. Папа оглядывается. Кто бы это мог сказать? Вокруг одни местные.

Кимберли изо всех сил машет мэру рукой и шлёт ему воздушный поцелуй. Не одна Кимберли – толпа вокруг свистом и криками славит молодчину мэра, и папа хлопает несколько раз.

Перекрывая улицу транспарантами, проходят колонны. Папа читает по-английски, шевеля губами: Гордые студенты-гомосексуалисты. Гордые родители китайских лесбиянок. Гордые индейцы-трансгендеры.

Гордые трансвеститы ярче всех. Блестят золотые туфли на шпильках, белеют чулки и подвязки, над радужными плюмажами плывёт сплошной балдахин цветных воздушных шаров. Глаз не видно. Отблёскивают радужные очки, мелькают красные и зелёные брови, золотые рога на лбах.

– Интересно, почему эти гордые… – говорит по-русски тот же голос, и папа на этот раз понимает, что голос звучит в его голове. – Интересно, почему эти гордые так тщательно маскируют, так прячут свои лица?

– Я третий год в Америке, – отвечает папа голосу. – Моя подруга – настоящая американка Кимберли с позитивным выражением лица. Мне не о чем говорить с вами, кислыми эмигрантами, которые жмутся к русским магазинам и называют американцев «они». Американцы – это мы. Мы, американцы, должны быть здесь, потому что мы защищаем права угнетённых меньшинств.

– Угнетённых? С мэром во главе? А организовано-то как! – не смолкает вражеский голос. – Что твоя первомайская демонстрация!

– Ты заткнёшься уже?! – почти бессильно отвечает папа голосу.

Вялым строем, бряцая цепями и покачивая кнутами на жёлтых кнутовищах, проходят гордые садомазохисты в чёрных капюшонах, кожаных жакетах и чёрных штанах с вырезами на худых, складчатых задницах. У замыкающего и на переднице вырез. Это вызывает особенно радостный рёв.

– Чему, чему они все так радуются?! – кричит в папиной голове. – Что в штанах дырка и х** видно?!

Красивые бледные некрофилы в чёрных сутанах плавно провозят на каталке открытый чёрный гроб, из которого белые пузырятся кружева.

Искусно виляя хвостами, пробегает на четвереньках стая зоофилов в костюмах пуделей.

Дядя в мини-юбке, белых чулках с подвязками, кружевной шляпке и с огромной рыжей бородой делает папе глазки и шлёт ему воздушный поцелуй.

– Пидор!! – неожиданно для себя орёт папа, затыкает себе рот ладонью и оборачивается: не услышал ли кто? Слава Б-гу, никто не услышал.

– Хватит, пошли, – рявкает папа в самое ухо Кимберли. Кимберли не слышит. Она хлопает в ладоши, машет рукой, встаёт на цыпочки, чтобы лучше видеть. Она поглощена. Папа за руку вытягивает Кимберли из ликующей толпы.

В переулке у открытого окна бара растут из асфальта два толстых круглых сиденья на длинных ножках. Бармен – жёлтая рубашка с вышивкой расстёгнута до пупа, на груди висит раковина, волосы крашены хной – бармен ставит перед папой и Кимберли два наполненных чем-то цветным бокала с коленчато-изогнутыми трубочками.

– Водки, – говорит папа бармену, ладонью по стойке возвращая ему полный бокал, – и огурец.

– Огурцов нет, – отвечает бармен. – Маслины, о’кей?

– Не о’кей, но ладно, давай.

Папа залпом хлопает водку, берёт с блюдечка одну из трёх чёрных, с жирным блеском маслин и ловит на себе необычно внимательный взгляд Кимберли. Кимберли всегда будто улыбается, и папа впервые думает, что не понимает и никогда не понимал выражения её лица. Трахаешь её – улыбается, кино смотрит – улыбается, продавца отчитывает – улыбается. Папа смотрит на бармена. И бармен как будто улыбается. Люди, проходящие мимо, тоже будто улыбаются. Все они на одно лицо, и папе вдруг хочется треснуть кулаком по этому американскому лицу, не от злости, а просто чтобы разбить застывшую на нём маску и увидеть наконец его настоящее выражение. Но папа никогда не бил людей по лицу. Он чешет седую голову, мелкими, аккуратными движениями ножа нарезает две оставшиеся маслины и, прежде чем столкнуть их в миску с тунцовой массой, некоторое время смотрит на себя, чернокудрого, тридцатилетнего, грустно сидящего за стойкой уличного бара.

5

Тунцовый Салат Вельшанских с Перчинами (ТУСАВПЕР) готов.

Тунцовый Салат Вельшанских с Огурцами (ТУСАВОГ) тоже готов.

Готов и Тунцовый Салат Вельшанских с Маслинами.

Осталось приготовить главный салат – Тунцовый Салат Вельшанских просто.

Кажется, что здесь готовить? Тунец из банки и так перемешан с майонезом в огромной миске. Но папа яростно, как бетономешалка, размешивает именно Тунцовый Салат Просто. Давид почти со страхом смотрит, как краснеет папин лоб, как бешено ходит мощная рука. Летят брызги. Папа останавливается, стирает брызги со стола и облизывает палец.

– Тунцовый Салат Просто, – задыхаясь, говорит папа испуганному сыну, – должен быть размешан идеально. Идеально! Знаешь такое слово?

Давид не знает, что папа перемешивает воспоминания: раскалённые угли, по которым он так легко научился ходить; розовые пальцы подруги-негритянки на белой подушке; лицо Мэрилин Монро над стойкой в кабаке на Окинаве, где они с товарищами, не снимая формы, шлепали о стол картами, одновременно напиваясь; рёв и выхлопные выстрелы спортивного мотоцикла, похороны гонщика из их команды. Папа пошёл на похороны, неожиданно еврейские. На выходе с кладбища, у каменной стены с длинной раковиной, над которой все зачем-то окатывали руки из прикованных цепочками к стене кружек, старик в сложных, похожих на бабочки очках спросил отца, женат ли он, и, услышав «нет», сказал:

– Жаль. Наша Библия – книга про семью. Почитайте!

Папа начал читать, как отец благословлял сыновей и принимал гостей, как братья разводили овец, женились, ссорились друг с другом и вместе мстили за честь сестры, как усталый человек вечером вернулся с поля домой и очень хотел поесть супа.

Папа читал в сумерках, сидя на балконе восемнадцатой по счёту съёмной квартиры, похожей, как все холостяцкие квартиры, на пепельницу со вчерашними окурками. Когда свет померк и слова сделались неразличимы, папа зажмурился, чтобы не видеть разноцветных огней набережной Калифорнийского залива, схватил себя за седеющие, давно не стриженные волосы и понял, что больше всего на свете он хочет прийти с поля к себе домой, затолкать в загон своих овец, вытереть нос своему ребёнку и поесть наконец супа.

На рассвете папа, три года не получавший по почте ничего, кроме счетов, зачем-то спустился к почтовому ящику и вытянул из его жестяного кармана письмо от земляка Гальперина. Папа порвал конверт и прочёл:

«Моя дочка Вера живёт в Израиле. Она развелась с мужем. Вот её фото».

Посмотрев на лицо молодой женщины в шляпке, с удивлённо поднятыми бровями и белокурой девочкой на руках, папа, не заходя домой, как был, в шортах и жилетке на голое тело прыгнул в машину и понёсся в аэропорт. Самолёт в Тель-Авив вылетал через три часа. За эти три часа папа успел продать машину, уволиться с работы и пересдать квартиру. В Тель-Авиве он купил надутый гелием розовый шар в форме сердца, с пандой на боку, и букет жёлтых и красных протезированных гербер в розовом целлофане. Через час папа постучал в дверь Веры Гальпериной и протянул ей букет. Они вместе уложили девочку спать и сели обсуждать, где будут строить дом.

6

Белая «Хонда Сивик» катит мимо холмов в предзакатной дымке, мимо масличных рощ, но мама не замечает придорожной красоты. Она смотрит на дорогу.

Мама торопится, но, как всегда, ведёт машину ответственно. Мамино лицо неподвижно.

Её чувства выражаются только движением бровей. Сейчас, когда арабский грузовик с огромными глыбами мрамора, обогнать который не дают извивы узкой дороги, заставляет её ползти мучительно медленно, мамины брови опущены и сжаты.

Ещё два тягостных поворота, и – о радость! – грузовик, притормозив, тяжело сворачивает вправо, дорога свободна, а мамины брови возвращаются на своё высокое место.

Сквозь пелену недельной усталости мама думает о зелёных тарелках. Ей давно хотелось купить зелёные тарелки, но не было денег, а теперь, когда на работе дали талоны в «Фокс-Хоум», зелёные тарелки остались только с дурацкой синей каёмочкой. В результате мама купила квадратные белые тарелки. Какую бы к этим тарелкам скатерть? Мама легко представляет себе цвета. Оранжевую? Брови чуть-чуть сходятся: да. Надо спросить папу (так мама называет мужа даже мысленно).

Мама вспоминает о потенциальном женихе старшей дочки: папа сказал, что сначала кандидат в женихи должен поговорить с ним. Годится ли в мужья человек, который согласится на такие унизительные условия? Левая бровь пол-зёт вверх. Я бы такого мужа не хотела.

Оранжевая скатерть хороша для десертов, но не будешь же менять скатерть посреди ужина.

Наверное, опять никто не погладил рубашки. Позвонить? Напомнить? Здесь лучше не останавливаться. Кремовая скатерть скучновата. И вдруг мама чувствует кулак, пробивающийся сквозь толкотню ее мыслей. Забыла что-то купить? Вроде всё по списку купила.

Нет, это не напоминание.

А что это?

Это предчувствие. Сегодня вечером должно случиться важное. Но что уж такого важного может случиться за семейным ужином? Шесть дней мама вставала в 5:30. У неё нет сил гадать, но она знает: сегодня вечером в их семье случится важное.

7

Папа родился чернокудрым и голубоглазым. Это было лишним. Женщины любили бы его за один мягкий, внимательный, глубокий взгляд, за низкий, с расстановкой, уверенный голос, звучавший, как ясная труба в житейском тумане.

Папа родился сильным. И это было ни к чему. Его не били даже в школе: кулак не поднимался на полного сочувствия и достоинства мальчика.

Всю жизнь папа думал о своём месте и не находил его. О своём теле он не думал. Папа отжимался сто раз, после двух бессонных ночей спокойно вёл машину и, когда служил на Окинаве, выпив на спор литр виски, своими ногами дошёл до базы. Слыша о бессоннице, мигренях, импотенции, папа бегло удивлялся: неужели бывает?

В первый же вечер знакомства папа с мамой решили: она, уже начальник отдела, будет работать, а он (пока) – смотреть за детьми.

Первое, что замечал младенец, был папин взгляд. Папа не просто менял пелёнки, брал на руки, жарил омлеты, возил на кружки, накрывал стол и читал перед сном «Винни-Пуха». Папа слушал ребёнка и смотрел на него. Часто его взгляд сменялся взглядом объектива. Раздавался щелчок – и назавтра ребёнок видел себя на стене.

Женщина постелет постель за три минуты, за семь выхватит из стиральной машины и развесит бельё. Папа вешал носки парами – на одной веревке носки мальчиков, на другой девочек, – убивая часа полтора. Стеля постели, разглаживал каждую складочку. Постелешь постели – уже и бельё высохло. Разберёшь бельё по полкам – пора младшую забирать из детского сада. Привезёшь ребёнка из сада, почитаешь ей книжку – тут и старшие приходят из школы.

Вместо женских навыков у папы была фантазия. Он не научился готовить ничего, кроме омлета. Омлет, толстый и гладкий, резали на треугольники колесиком, как пиццу. Если отец был очень доволен кем-то из детей, в каждом треугольнике, как рубин, алел кружок помидора черри, в обычные дни вместо помидора зеленел огурец. Когда папа был серьёзно недоволен – яичница у всех была пустой. Иногда в одном треугольнике лежал кружок моркови, в другом – огурец, в третьем – помидор. Словом, дети каждый день ели омлет, но каждый день разный. Им было интересно. Дети часто обнимали отца и клали голову ему на колени.

Папа был счастлив. Его мощное тело – нет. Оно роптало, недовольное новой, женской, жизнью. Папа плевал на тело. Он не сразу заметил, как расплавились и вытекли в пустоту гири бицепсов, как распиравшие рубашку грудные мышцы (в морской пехоте отжимались по сто раз) обвисли старыми сиськами. Раскладывая по шкафам бельё, папа раз даже примерил чёрный, с серыми бантиками на бретельках лифчик жены, но жена была женщиной худощавой и стройной. Лифчик её пришёлся папе маловат.

Разделённый на квадраты мускулов волосатый живот разгладился и угрожающе быстро полез вперед, подобно асфальту, сквозь который пытается прорасти бамбуковая роща, но, поскольку других признаков беременности не обнаружилось, папа успокоился. Поднимаясь по лестнице в спальню, он теперь останавливался и с закрытыми глазами долго переводил дух. Стоило дойти до автобусной остановки – звенело в ушах, сердце аварийно гудело, заставляя прижимать руку к своей по-новому нежной и пухлой груди.

Папа не умел болеть и не хотел лечиться. Когда орган начинал отказывать – просто переставал им пользоваться. Одолела одышка – не поднимался в гору. Заболели колени – перестал ходить. Окаменела поясница – завёл ботинки без шнурков.

Папа поступал, как одинокий хозяин дачи-развалюхи: разбили стекло – залепил изолентой, накренилась веранда – подпёр доской, течёт в спальне крыша – запер спальню и спит на веранде, пока тепло, а похолодает – запрёт свою дачу и уедет в город.

На папиной даче наступили заморозки. Два раза под рёв сирены папа, лёжа на каталке, мягко трясясь и глядя в белый потолок машины «скорой помощи», уже съездил в реанимацию. «Третий раз вас повезут без сирены, – сказал кардиолог, – торопиться будет некуда».

Кардиолог уверял, что сердцу нужно движение. Чтобы заново наладить движение, требовалось вылечить бедро и колени, похудеть – словом, столько усилий, что папа махнул на себя рукой. Усилия всё равно не спасут, а главное – их придётся делать за счёт единственного, что у него осталось – за счёт семьи.

Всё, что папа мог в жизни увидеть, услышать и попробовать, он уже увидел, услышал и много раз попробовал. Современного мира, где основным событием считались высказывания в Твиттере, папа не понимал. Не жаль покидать шоссе, по которому все летят со скоростью сто пятьдесят, а ты продолжаешь тащиться на девяносто.

Жаль было только уходить из семьи. Знать, что не придётся стоять под балдахином на свадьбах детей, снимать их получающими дипломы, что скоро принимать семейные решения станет некому.

Ночной сон съели изжога и приступы новой аллергии, от которых чесалось всё. Папа приучился спать клочковатым дневным сном.

---

 Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку