«И в детской резвости колеблет твой треножник»

Александр Архангельский. Пушкин. Книга про всё. Братислава: Vidim Books (BookLab s.r.o.), 2025

В аннотации и откликах друзей автора, размещённых на оборотной стороне обложки книги, предпринята попытка определить её жанр: «не биография и не учебник», «делится… своим Пушкиным». И действительно, жанр книги определить непросто. Прежде всего вспоминается, конечно, «Мой Пушкин» Марины Цветаевой. Но в отличие от великой поэтессы, которая писала о Поэте, основываясь на своих детских впечатлениях (очень искренних, но наивных), автор настоящей книги прекрасно эрудирован и в биографическом пушкинском материале, и в его творчестве. Впрочем, где-то ближе к концу книги он сам определил её жанр: не тематическое исследование, не сборник научных статей – «эссеистическая книжка» (С. 245).

Параллельно с вопросом о жанре книги возникает вопрос, кому она адресована, какого читателя интуитивно представлял себе пишущий. И здесь тоже автор постарался прояснить ситуацию: книга предназначена тем,

«кому Пушкин интересен, но не очевиден. Тем, кто вступает на пушкинскую территорию с накопленным читательским опытом, но без филологической подготовки» (С. 15).

Правда, такому предуведомлению противоречит сжатость и насыщенная информативность текстов, принципиально лишённых ссылок на авторитетные филологические исследования, использованные и усвоенные автором в его понимании Пушкина. Вместо конкретных ссылок дана в конце книги «до предела краткая библиография», что далеко не равноценно. Есть и такие сообщения, которые читателям, не посвящённым в суть вопроса, останутся просто непонятыми.

В подтверждение приведём только одну (хотя таких примеров немало) небольшую выдержку из книги. Так, 

 в отрывке из письма Пушкина-жениха Н. И. Гончаровой, цитируемом автором, поэт 

«пророчит драму, разразившуюся через шесть лет» 

и заключает: 

«…я готов умереть за неё, но умереть для того, чтобы оставить её блестящей вдовой <…> эта мысль для меня – ад», 

а за отрывком из пушкинского письма будущей тёще следуют две стихотворные строчки: 

«Как не дай Боже хорошую жену, – Хорошу жену в честной пир зовут…» (С. 173).

Читатель «без филологической подготовки» не может знать, что это строчки из песни «Как за церковью, за немецкою…», потому что ни в одном издании произведений Пушкина («читательский опыт») текст её не приводится, а песня эта, вероятнее всего, пушкинская, но вопрос этот ещё обсуждается – последняя дискуссионная работа на эту тему опубликована в № 2 журнала «Новый мир» за 2025 год.

Независимо от того, какому читателю предназначена книга, задача, поставленная автором перед собой, выглядит весьма амбициозной – удовлетворить

«потребность в кратком полном изложении событий, фактов, текстов и контекстов» (С. 14, курсив автора).

При этом выделенное курсивом словосочетание по сути своей является оксюмороном – возможно ли, например, «краткое полное» собрание сочинений Пушкина? «Краткое полное изложение» биографии и творчества поэта «в одном флаконе», то бишь на 294 страницах обзорного авторского текста, приводит к тому, например, что среди наиболее значимых созданий Пушкина в соседстве с «Евгением Онегиным» (1823–1831), «Медным всадником» (1833) и «Капитанской дочкой» (1833–1836) отсутствуют трагедия «Борис Годунов» (1824–1825) и стихотворение «Пророк» (1826), но в один ряд с ними поставлена замечательно ироничная и изящная поэма «Граф Нулин», не соразмерная им, разумеется, по значению. На издержках подобной краткости будем останавливаться и дальше.

А пока приведём стилистически яркое авторское сообщение в предисловии о предмете настоящей книги:

«Собственно, эта книга о том, как Пушкин постоянно делал выбор – в политике и любви, в поэтике и философии, между верой и неверием, деньгами и страстью, прошлым и будущим. Тексты поставлены в биографический контекст, биография перемешана с историческими обстоятельствами, те, в свою очередь, подсвечены литературой. При том что Пушкин, повторимся, интересен нам не столько тем, как пил шампанское и жжёнку, сколько тем, как и что он писал. Но чтобы понять, как он писал, уместна будет и жжёнка и жёнка» (С. 13).

И к этому авторскому высказыванию не может быть никаких претензий.

При чтении книги возникает и ещё один, «куда неприятней (по замечанию автора. – В. Е.) вопрос: а зачем эта книга».

Вопрос кардинальный, и автор на него тоже достаточно подробно отвечает, но мы вернёмся к этому вопросу позже, а сейчас обратимся к самой книге.

Книга замечательно издана, её великолепный и в высшей степени современный дизайн в определённой степени соответствует тексту, что не может омрачить даже досадная опечатка на корешке: «КИГА ПРО ВСЁ».

Книга состоит из предисловия, которого мы кратко коснулись (С. 6–17), трёх глав с весьма провокативными названиями: «Как Пушкин стал Пушкиным» (С. 20–93), «Как Пушкин расхотел быть Пушкиным» (С. 96–153), «Как Пушкин вернулся к себе» (С. 156–287) и уже упомянутой «Минимальной библиографии» (С. 288–294). Каждая глава подразделяется на разделы.

«Как Пушкин стал Пушкиным»

В первой главе краткость обзора не позволила автору уделить внимание лицейской лирике Пушкина, такие значимые для этого периода творчества произведения, как «Бова», «Тень Фонвизина», «Городок», даже не упомянуты. А упомянутое автором «Воспоминание в Царском селе» (1814) охарактеризовано имперским (С. 40), хотя уместнее представлялось бы назвать его патриотическим – в частности, в связи с упоминанием Отечественной войны 1812 года:

«Сразились. Русский – победитель! И вспять бежит надменный галл».

При переходе к послелицейской лирике упор сделан на утверждении заёмности мыслей поэта у старших современников – Н. И. Тургенева, П. Я. Чаадаева, Ф. Н. Глинки:

«И проступает слишком явный смысл заёмных мыслей» (С. 41),

«С каждым из наставников беседуют на его языке» (курсив автора, С. 42).

В этом авторском наблюдении не всё верно: «Вольность» и «Деревня» действительно написаны не без влияния Тургенева, но послание «К Чаадаеву» (1818) мыслей Чаадаева не содержит, и, наоборот, можно с уверенностью предположить, что строки послания – в частности, «И на обломках самовластья / Напишут наши имена!» – не вызвали одобрения адресата. Так же и послание «К Н. Я. Плюсковой» (1818) в наиболее выразительной завершающей строфе не «повторяет разговоры с будущим декабристом Федором Глинкой о перевороте в пользу императрицы Елизаветы Алексеевны» (С.42), а свидетельствует о любви к императрице и о вполне уже сформировавшемся у Пушкина осознании значимости своего таланта:

«Любовь и тайная свобода Внушали сердцу гимн простой, И неподкупный голос мой Был эхо русского народа».

Неверно и следующее утверждение автора: «С каждым из наставников беседуют на его языке» (курсив автора, С. 42), потому что в отличие от посланий к Чаадаеву посланий к Николаю Тургеневу нет, он упоминается лишь в одной из шифрованных строф «Евгения Онегина», из которых составлена в советских изданиях мифическая Х глава:

«Одну Россию в мире видя, Преследуя свой идеал. Хромой Тургенев им внимал И, плети рабства ненавидя, Предвидел в сей толпе дворян Освободителей крестьян».

Стихи эти были сообщены Николаю Тургеневу братом А. И. Тургеневым в письме от 11 августа 1832 года, но не вызвали его одобрения, потому что оказались написанными не «на его языке».

Упомянутая уже не раз авторская установка на краткость требует пояснений по следующим страницам главы первой:

С. 46: «…общение с суровым и умным генералом, его дочерьми <…> и сыновьями. Сначала младшим, Николаем…»

С Николаем Раевским-сыном знакомство произошло задолго до этого – в 1814–1815 годах в Царском селе, когда там был расквартирован гусарский полк, в котором Николай Раевский служил, общение продолжалось и в Петербурге после окончания Пушкиным Лицея.

С. 46: «Оба – люди из яркой легенды (в которую сам Пушкин верил, а генерал не подтверждал)».

Генерал возражал. По воспоминаниям К. Н. Батюшкова, генерал заключил разговор с ним об этом военном эпизоде саркастической фразой: «И вот так пишут историю!» (франц.).

С. 47: «И у всех были равные основания – и равное отсутствие причин».

Так завершил автор обзор версий о предмете «утаённой любви» Пушкина. Тут стоило бы отметить, что «назначение» на эту роль Марии Раевской, жены декабриста, поехавшей за мужем в Сибирь, сделанное П. Е. Щёголевым (открывателем самой темы), имеет в своей основе стороннюю цель: связать Пушкина с декабристами, что пришлось весьма кстати для насквозь идеологизированного советского пушкиноведения; версия же Ю. Н. Тынянова о Екатерине Андреевне Карамзиной, свободная от решения каких-либо идеологических задач в духе советского времени, имеет важные подтверждения современников Пушкина и Карамзина.

С. 52: «…верный товарищ Рылеев».

Следовало бы пояснить, что отношения между поэтами были очень сложными, с элементами взаимного соперничества, и что Пушкину не нравились не только «Думы» Рылеева, но и его утилитарная в отношении поэзии позиция «поэта-гражданина».

С. 62: «Что же до Воронцовой, то современники считали, что это ей посвящены великие стихи “Приют любви, он вечно полн…”, “Сожжённое письмо”, “Храни меня, мой талисман…”».

Интересно было бы узнать, что же это были за современники, относившие к Воронцовой первое и третье из названных автором стихотворений, если учесть, что оба стихотворения не опубликованы при жизни Пушкина. Такое сообщение автора противоречит тому немногому, что известно об этих стихотворениях.

«Приют любви, он вечно полн…»:

При жизни Пушкина напечатано не было. Черновой набросок. Опубликовано впервые в 1884 году в журнале «Русская старина». В собрания сочинений Пушкина входит начиная с издания под ред. Венгерова, 1908 год.

«Храни меня, мой талисман…»:

При жизни Пушкина напечатано не было. Автограф – в начале перебелённый со многими поправками, затем переходящий в черновой. Опубликовано в акад. изд. собр. соч. Пушкина, т. IV, 1916, стр. 261.

С. 64: «Саранча <…> всё съела и улетела».

Эта устная байка не воспроизводится в собраниях сочинений Пушкина, потому что необходимых доказательств её принадлежности Пушкину нет.

С. 66: «…”мирные народы” всё время одобряют действия властей, причём любых».

Весьма поверхностная трактовка проблематики «Бориса Годунова», в котором исторический процесс предстаёт в виде напряженного диалога двух планов бытия: эмпирического (интересы и цели людей) и провиденциального, причастного высшим истинам и смыслам, где процессу истории присущи черты драматического действа. Одно из важнейших для самого Пушкина творческих свершений. О впечатлении от знакомства с пушкинской трагедией Вяземский сообщал И. А. Тургеневу и В. А. Жуковскому письмом от 29 сентября 1826 года:

«Зрелое и возвышенное произведение… ум Пушкина развернулся не на шутку, мысли его созрели, душа прояснилась, он в этом творении вознесён на высоту, которой он ещё не достигал».

С. 83: «… по версии поэта и пушкинолюба Валентина Берестова <…> занесена (песня «Как за церковью, за немецкою…» – В. Е.) в тетрадь позднее».

Это не так, по сообщению учёного хранителя Пушкинского рукописного фонда ИРЛИ РАН Т. И. Краснобородько (письмо от 28 августа 2024 года), предположение Берестова не оправдалось:

«Судя по чернилам, перу, характеру почерка, Пушкин записал эту песню одновременно с предшествующей – «Во славном городе во Киеве...».

С. 89–90: «Испытывая странную иллюзию, что государь его помилует за “Годунова”, который в хорошем духе “писан”».

Хотя автор принципиально избегает ссылок на пушкинские тексты, источник легко отыскивается в пушкинском письме Вяземскому от 7–9 ноября 1825 года:

«Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию – навряд, мой милый. Хоть она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого. Торчат!» (курсив мой. – В. Е.)

Как видим, в результате усечения цитаты мысль Пушкина приписана Жуковскому.

Глава первая заканчивается возвращением Пушкина из ссылки в Москву в начале сентября 1826 года.

«Как Пушкин расхотел быть Пушкиным»

Глава вторая начинается с аудиенции Пушкина у нового императора Николая I, где царь прощает поэту юношеский радикализм и вызывается стать его цензором, освобождая тем самым от притеснений обычной цензуры. В этой главе воспроизводятся известные претензии к поэту: обретение отношений с императором представляется вполне в духе советского времени изменой Пушкина себе.

На самом деле перемена, точнее сказать, полное переосмысление жизненного и творческого путей произошли ещё до встречи с императором – во время Михайловской ссылки (9 августа 1824 – 4 сентября 1826). Здесь написаны «Борис Годунов», главы «Евгения Онегина» (3-я и 4-я), стихотворение «Пророк», ставшие в ряд вершинных достижений творческого гения Пушкина.

Признание указанных внутренних перемен содержится в «Наброске предисловия к ”Борису Годунову“» (1830), там же сообщается, что в процессе работы над трагедией «Борис Годунов» шло углублённое изучение Шекспира и Карамзина. На Шекспира Пушкин с тех пор ориентируется даже в политических вопросах, так, в письме от начала февраля 1826 года Дельвигу предлагается взглянуть на поражение восстания 14 декабря 1825 года объективно:

«Не будем ни суеверны, ни односторонни – как французские трагики; но взглянем на трагедию взглядом Шекспира».

В общественно-политических взглядах поэт переходит на консервативные позиции Карамзина и постепенно сближается с ними едва ли не полностью.

Таким образом, встреча с императором 8 сентября 1826 г. стала лишь внешним обозначением глубоких внутренних перемен в самосознании поэта…

Но возвратимся к чтению книги, останавливаясь на тех фактах, которые, по-видимому, из-за краткости изложения остались односторонне освещёнными:

С. 103–104: «Сначала государь <…> предложит переделать трагедию «Борис Годунов» в роман «наподобие Вальтера Скота». Продемонстрировав читательскую глухоту…»

Николай I к этому времени ещё не читал трагедии, а в ответе использовал отзыв Фаддея Булгарина, подготовленный для него по поручению Бенкендорфа. Прочитав трагедию в 1830 году, царь через Бенкендорфа передал Пушкину, что трагедию его «изволил читать с особым удовольствием» – письмо Бенкендорфа Пушкину от 9 января 1831 года. А ещё раньше, письмом от 28 апреля 1830 года Бенкендорф известил Пушкина о том, что государь разрешил Пушкину печатать «Бориса Годунова» за его, Пушкина, «личной ответственностью».

И это не проявления царской любезности, Николай I не только прочитал трагедию, но и знал, по-видимому, некоторые её места наизусть. П. М. Бицилли, сопоставив в своё время текст николаевского завещания наследнику с текстом завещания «Бориса Годунова» своему сыну Феодору, нашёл между ними удивительное сходство и отметил следующее:

«Влияние образца сказалось в завещании не только на выборе предметов, насчёт которых даются наставления, но и на способах выражения. Николай I знал, как видно, монолог наизусть – нельзя же предположить, что он заглядывал в “Бориса Годунова”, когда писал своё “наставление”».

С. 106: «Пушкин <…> густо заселяет пространство документальной повести “Путешествие в Арзрум” (1835) образами всяческих поэтов…»

Этот пушкинский текст во всех собраниях сочинений поэта неизменно печатается в разделе «Путешествия», документальной повестью «Путешествие…» вряд ли может быть названо ввиду того, что не содержит ни одного документа. Основу текста 1835 года, опубликованного в 1836 году в «Современнике», составили «Путевые записки» 1829 года. Мы ещё вернёмся к этому вопросы позже – вслед за автором.

С. 109: «Именно Бенкендорф довёл до Пушкина желание царя: представь записку о народном воспитании».

Предложение царя Пушкину содержится в письме Бенкендорфа от 30 сентября 1826 года:

---

 Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку