Верёвочка

М. Э.

Миша привёз их на ночь глядя, когда я уже отчаялся увидеть живую душу. Январь 72-го в Солнцево выдался совершенно мёртвый. Снег валил что ни вечер, автобус ходил с перебоями, а свет экономили так, что на четвёртый этаж пятиэтажки приходилось восходить на ощупь.

Девушек было две, но я и снимал двухкомнатную. Обе находились в ситуации предвыезда, как деликатно выразился мой московский друг. Одна прихватила с собой в гостиную мохеровый шарф, села в кресло, уложила коленки набок и закуталась. Томная и красивая, но когда сказала что-то, внутренне я вздрогнул. Передние зубы переплелись у нее иксиком, и не крест-накрест, а вязью, как в алфавите, который достала мне, лишних вопросов не задавая, N***, наша с Мишей общая подруга по факу.

– Громко сказано, только подáли...

Вторая села рядом со мной на тахту, под покрывалом которой был расстелен свежий комплект постельного белья, привезённый мной из общежития.

– Но что интересно, – продолжила она. – Акции сразу пошли вверх.

– Какие?

– От женихов отбоя нет.

– Что-то не заметила, – сказала красивая.

– Мне так сразу руку и сердце предложили. Как же. Средство передвижения...

«Некрасивых не бывает, бывает мало водки». Так оправдывали размывание канонов Дубровин и Заремба, соседи по блоку, ставшие филологами после соответственно армии и флота. Водки я бежал, ничего, кроме чая грузинского, вто-рой сорт, девушкам предложить не мог. Поэтому решил от оценок воздержаться. Подсела она ко мне со стороны окна, из которого задувало; половинки штор, сведённых вместе канцелярской скрепкой, зримо двигались. Предложить

поменяться местами? Но девушка не мёрзла, а совсем напротив. Жаркими волнами нагоняла аромат мускуса и духов «Być Może». Витальная такая. Энергия и жажда жить.

– Мои, – сказала доверительно, – медведя не убили, а уже планы строят.

– В смысле?

– Уезжать решили по ж/д.

– Не самолётом? – удивился я.

Она хохотнула.

– Как же... А вдруг моторы откажут на пути к так называемой свободе? Бомбу им подложат на прощанье? Считают, поездом надёжней. Сверхдержаву заодно уви-деть напоследок. До станции Чоп, а там... – и ладонью, резко дважды: – Чоп-чоп!

Миша сидел между лакированными подлокотниками кресла, защищённый от сквозняка высокой спинкой. Руки сложены. Вид невмешательства в процесс. Выполнил, что обещал, теперь отдувайся, соблазнитель. Поддерживай разговор.

Меня же словно сковало. Должно быть, одичал. А ещё я боялся, что прямо над нами начнут учить уму-разуму живущую там двоечницу. Посредством её же скакалки, удары которой о линолеум наперебой с прыжками раздавались сверху часами, пока не возвращалась с работы её мать. Надежда была, что каникулы в школе. И пока всё было тихо. Поэтому слушали мы пургу. Порывы её с гулом зарождались в полях за ТЭЦ, обтекали две-три «башни» и с победным воем набрасывались на шлакоблочную коробку.

– Красивые чашки, – заметила красивая.

– Хозяйские.

Перед приходом гостей решился вынуть их из-за стёкол серванта и, разумеется, промыть от пыли.

– «Дрезден»?

– Не думаю.

– Магазин гэдээровский?

– А-а... Может быть. Хозяин, он из немцев.

– Немцев-немцев?

– Нет, из казахских.

Сходил за чайниками. Эмалированный поставил на перевёрнутый учебник старославянского. Разливая заварку, фаянсовый держал двумя руками, чтобы тяжёлая крышечка не разнесла позолоту с розочками. И так уже должен за три месяца...

– А как долго, – обратился я к витальной, – ждать решения?

– К весне нас здесь не будет, я надеюсь, – она взглянула на подругу сквозь пар моей чайной церемонии. – У твоих допуска ведь нет?

Подруга подтвердила.

– У моих тоже, но кто знает? Кафка. Может, вообще пойдём в отказ...

Заговорили об отчаянии. Что делать, когда всё летит под откос. Томная куталась в мохер и прикрывала ротик. А моя соседка по тахте рассказала из жизни:

– Однажды на поезд опоздала. Задыхаюсь, бегу, уходит. Вдруг сзади меня хватает мужик и буквально зашвыривает в вагон. «Держаться надо!» Я ему из тамбура: «За что?» А он мне этак, знаете, по-русски, – и винтящим жестом передала то, что я истолковал как юродивое издевательство, – а за верёвочку!

Фыркнула и замолчала. Холодно было в комнате и тускло.

– За какую? – спросил я.

– Вот именно. Какую?

Томная бросила взгляд на часики, рука была изящная, длинные пальцы, ухоженные ноготки. «Пора…»

Мы переглянулись с Мишей. Не судьба. Форсировать не будем.

В коридоре галантно подставили им рукава дублёнок. Одна за другой они вышли в темноту, а Миша задержался и сказал, что ничего от меня не получил. Я тоже ничего не получил. А отправили друг другу перед Новым годом. Желая сохранить чистоту жанра переписки из двух углов.

– Идиоты, – сказал я. – Доверились почте...

– Подождём ещё, – ответил Миша. – Не будем делать преждевременных.

Я запер за ними дверь.

Остановился перед пустотой, где только что были люди. Лампочка в сорок ватт освещала Kolibri на столе, с которого я снял скатерть и превратил в рабочий. Единственное изменение, которое внёс в контекст. Когда остался в нём один, обстановка стала так давить, что решил противопоставить ей осознанную отчуждённость. Книги держал в чемодане. Ничего не трогал, и даже поддерживал заданный орднунг. Вот и теперь заново настелил на кресла смятые длинные коврики, которыми хозяин защищал свою мебель. Вправил жестковатую ткань их в щели между сиденьями и спинками. Немало повидали эти кресла...

Чашки вынес на кухню. Вымыл и выставил на вафельное полотенце кверху донышками – таки-да, made in DDR. А вот и на главную тему – выключатели здесь были типа «дёргалки». Дёрнул за шнурок – и свет погас. Озарились морозные пальмы. Над сугробами металась яркая лампа на растяжке. На остановке прыгали мои гости. Внизу двигался огонёк. Свернул к «спальному городу» и, распавшись на фары, стал подниматься. Через пять минут автобус 552 подобрал последних пассажиров, сотряс, огибая, угловой этот дом и заглох в метели. Не навсегда. Минут через десять на выезде из города появился его свет и превратился в огонёк, за которым я следил, пока он не пропал. В ночи лежали поля, перелески и дачные посёлки, где зимою никого. Пустыня. Я сидел на её краю и думал о верёвочке.

◇ ◇ ◇

Разбудил Джабер. Никого я не ждал, и меньше всего иностранца с Ленгор. Малахай – русее не бывает – сдвинут на затылок, с растопыренных «ушей» свисают мёрзлые завязки. Рот аденоидно приоткрыт. Страдалец был в демисезонном пальто. Переминался на цементе лестничной площадки.

– Я вас не разбудил?

– Входи.

Он шагнул на затоптанный линолеум.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, имея в виду «одну шестую». – Думал, ты в Париже.

Он махнул рукой. Денег не хватило даже на Западный Берлин. Может быть, и к лучшему. В общежитии пусто, все уехали. Можно наконец-то поработать…

Работал он в основном глазами. В холле у пульта сидел нога на ногу в сталинском кресле, курил одну за другой американские сигареты и смотрел вслед студенткам. Стрелкам, привлечённым ароматом, никогда не отказывал, вынимая заготовленную для них пачку «Столичных».

– Далеко вы уехали... Она спит?

Я открыл дверь в спальню. Кровать у стены и больше ничего.

– А где твоя невеста?

– Уехала.

– Но вернётся?

– Не думаю.

Он защёлкал языком.

Мы пили мой чай. Курили его «Кент». Джабер согрелся, глаза шныряли по углам.

– А говорят, у тебя тут антисоветчина, бутылки...

Вон он «Man sagt». В чистом виде и на радость Первому отделу...

– Кто говорит?

– У нас там... В иностранной группе.

Стряхнул пепел и снял со столика потрёпанный покетбук. С обложки девочка взирала поверх очков-сердечек.

– Правда, что ты написал индусу курсовую?

– Допустим.

– Вот за это свинство?

– Запретный плод, – ответил я.

– Курсовая минимум пятнадцать рэ, а это... – Ковырнул наклейку «Used». – За пару рупий куплено в Бомбее.

– Так-то в Бомбее.

Помолчали.

– А мне ты мог бы написать?

Дело не только в деньгах. Я сочувствовал этому зануде. Однажды в холле он целый вечер рассказывал о море и Ливане, где провёл райское детство, пока жив был дядя-христианин. Джабер мечтал туда вырваться из Дамаска.

– Про что?

– Читал «Верблюжий глаз»?

◇ ◇ ◇

Лет через двадцать, когда на время всё переменилось, я рассказал эту историю Чингизу Торекуловичу. Это было в Веймаре, за столиком известного заведения «Элефант» – с видом на парный памятник Шиллеру и Гёте. За памятником здание, в нём муниципальный зал: Айтматова там чествовали. Не как посла в уютных европейских странах – как автора популярных в Германии книг, а среди них и повести, благодаря которой я пережил московские морозы. Тот же Веймар, кстати, раскрыл объятья и другому персонажу этого рассказа про верёвочку: американскому профессору и призёру всемирного конкурса эссе о том, как освободить будущее от прошлого...

◇ ◇ ◇

Джабер расщёлкнул кейс и выдал мне аванс. Цыбик цейлонского «со слоном», а главное – полблока «Кента». Точнее четыре пачки: одну в последний момент надумал взять обратно. Пообещал подвести что-то из еды. Последняя из моих забот. Как и советовал кумир, я пребывал на выучке у голода...

---

 Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку