Неностальгия

Я из России (тогда это называлось Советским Союзом) уехал потому, что начальник милиции Дзержинского района города Ленинграда, полковник – не помню, как его звали, – сказал мне утром, часов в одиннадцать, в воскресный день… Меня как раз вывели из камеры предварительного заключения, при том присутствовал прокурор Дзержинского района, и начальник милиции предупредил:

– Если, Окунь, из-за тебя я проведу ещё хотя бы одно воскресенье на работе – обещаю тебе три года на зоне.

Из  записок  художника «Я уехал из Питера в 1979 году. Почему? Просто было ощущение, что моя жизнь в России завершена и будущего здесь нет. Когда мы уезжали, я пытался найти место, не которое меня полюбит, а которое я полюблю. И я подумал, что, если есть такой шанс, то это будет Израиль.»

Я ему поверил. Сидеть три года в лагерях мне совершенно не хотелось.

Вернуться в Россию не могу ещё и потому, что не скучаю.

Ностальгия – это, знаете ли, как любовь: либо она есть, либо её нет. У меня её нет.

С момента отъезда мне пришлось бывать в Ленинграде (Санкт-Петербурге) несколько раз не по своей воле, а в силу разных обстоятельств. Очень красивый город, прекрасный город, но для меня абсолютно чужой.

Свою ностальгию по нему я, видимо, пережил перед отъездом, когда там оплакивал каждую водосточную трубу и каждый угол. А так, да, это один из самых красивых городов мира – действительно так.

Но сегодня я гораздо больше люблю Рим и скучаю по нему, по итальянским городам, по Болонье, например. Я очень люблю Феррару. Я люблю Амстердам. Я очень люблю Мадрид и стараюсь бывать там как можно чаще. Я люблю много городов и хотел бы в них вернуться.

Но Петербург не входит в их число. В этом городе у меня не осталось почти никого, кроме трёх людей. Остальные либо разъехались, либо умерли. Единственная причина, по которой меня могло бы туда потянуть, – желание увидеть несколько работ в Эрмитаже и несколько работ в Русском музее.

Почему я в Израиле?

Потому что это единственная в мире страна, в которой я наконец-то смог перестать быть евреем.

Мои отношения с Израилем очень простые. Как любой израильтянин, я могу эту страну материть с утра до вечера и с вечера до утра. Но когда этим начинает заниматься кто-то чужой, я вспоминаю Пушкина, который говорил примерно так:

«Я своё Отечество презираю, ненавижу, но когда иностранец начинает его ругать – мне это неприятно».

Вот в этом я, думаю, похож на всех остальных израильтян.

Я сейчас говорю не про Иерусалим, а про Израиль вообще.

Я думаю, что Израиль – это эксперимент Г-спода Б-га.

Евреи ведь называются избранным народом не потому, что они лучше других народов – во многом хуже, – а потому, что они избраны для опыта, для пробы. Точно так же и Израиль – это опыт. И если этот опыт провалится, то я не верю, что у человечества вообще есть шанс.

То, что сейчас происходит, вот эта идиотская история с фарсом в Гааге, когда нам предъявляет претензии Южная Африка – да, именно Южная Африка, – и когда нас там судят люди из Ирана, Зимбабве и ещё откуда-то, – это, видит Б-г, мало чести делает человечеству.

Из  записок  художника «Иерусалим для меня – это как медаль с двумя сторонами: одна – Стена Плача, а другая – рынок «Махане Йегуда».»

Мне здесь интересно как художнику.

Любой художник растёт в рамках некой традиции. И когда художник эмигрирует, у него есть два варианта, два пути: либо оставаться кем был, либо перестраиваться. Либо ты вписываешься в чужую, иную культуру, либо остаёшься в рамках своей.

Из  записок  художника «Мой герой – маленький человек, обычный житель Иерусалима, вечного города. Он ходит по улицам, по которым ходили еврейские цари, пророки, греки, римляне. При этом он занят своими обыденными делами, и на величие Вечности ему глубоко наплевать.»

Пикассо практически всю свою сознательную жизнь прожил во Франции, но родился испанцем, жил испанцем и умер испанцем. Его творчество – это творчество испанского художника, а не французского. Также и Шагал, который как был русским евреем, так русским евреем и остался, хотя прожил во Франции жизнь.

А Николя де Сталь, русский князь по происхождению, – не русский художник, а французский.

Из  записок  художника «Евреи никогда не жили на одном месте достаточное количество времени, чтобы возникло своё пластическое искусство.»

В Израиле же никакой сложившейся художественной традиции, строго говоря, нет. Живописной, пластической еврейской традиции просто нет. Искусство в Израиле «завёл» выходец из Российской империи Борис Шац, основавший в 1906 году Школу искусств и ремёсел «Бецалель», и то сдобренную привозными преподавателями и студентами, потому как учиться было не у кого.

У человека, сюда приезжающего, есть уникальная возможность – стать отцом-основателем. Как бы смешно это ни звучало, но в какой-то мере ты действительно можешь способствовать формированию некой национальной культуры, национальной традиции.

Если вообще в наше время ещё осталось место для локальных национальных культур. Потому что, когда во всём мире торжествует гамбургер с кока-колой, когда всё превращается в фастфуд, – это очень противно, но это реальность.

С другой стороны, как реакция на этот фастфуд в той же Италии возникло движение slow food. Поди знай, что будет дальше, но какой-то шанс есть. Это интересно.

Я здесь сорок пять лет. Преподаю в Академии художеств «Бецалель» (в которую выросла Школа, основанная Шацем). За это время через мои руки прошли тысячи учеников. И смею надеяться, что из моих рук они вышли не теми, какими в них попали, что-то я в них вложил.

Год назад была издана моя книжка «Роман с карандашом» на иврите. Обычно тираж таких изданий невелик по естественным причинам: не детектив, не любовный роман (несмотря на название, хотя в каком-то смысле, может быть, любовный). Их покупает немного людей. «Роман с карандашом» вышел в серии, где публикуются книги довольно известных израильских художников. И тем не менее я оказался единственным, к величайшему удивлению издательства, у кого был распродан весь тираж, и допечатывали дополнительный.

Это значит, я как художник, как преподаватель – да, востребован.

А это очень важно. Очень важно чувствовать, что ты нужен.

Здесь я нужен.

Вино места, или Сколько возьмёшь

За свою жизнь моя нога не переступила порога «Макдональдса» и прочих «бургерных». Лучше с голоду помру, но их пакость в рот не возьму, потому что мне ненавистна эта стандартизация жизни. Омерзительна. Куча народу ходит в «Макдональдс», и это я считаю большим грехом «Макдональдса». А я лучше возьму кусок сыра, маслины, хороший хлеб и бутылку вина, сяду где-нибудь в уголочке – и буду счастлив. Каждый делает свой выбор. Понимаешь?

Куда бы я ни приехал, я всегда иду в места, которые есть только здесь. Нахожу ресторан и заказываю, что никогда не ел, именно то, что готовят именно здесь. Ты не представляешь, сколько г**на я сожрал. Но иногда попадались абсолютные шедевры, которые помню до сегодняшнего дня. Я помню бараньи рёбрышки и розовое вино в ресторане «Архивариус» в каком-то городишке в Испании. Ничего подобного с тех пор я не ел. Это прекрасно, понимаешь?

Много лет тому назад я получил изумительный урок. Мы с Верой были в Риме, идём по улице, и вдруг мой нос повёл меня и привёл к винотеке, которая называлась «Кюль-де-Сак». Пришли, сели. А винотека – там главное вино. Еда, которая там есть, очень хорошая, отборная, но это не ресторан, меню довольно скромное, оно должно поддерживать вино и не более.

Подошёл официант. Спрашиваю: «А можно посмотреть карту вин?» Он на меня с интересом посмотрел и принёс вот такой гроссбух: две с половиной тысячи вин. Я том отдал и говорю: «У меня вот такой бюджет, вино хочу вот такого толка». У них инструмент интересный – типа удочки с захватом на конце. Он долго думал, потом снял одно вино, снял другое, принёс две бутылки. И говорит: «Вот это – Нобиле ди Монтепульчано, а это вино из Пьемонта». Нобиле ди Монтепульчано я знаю, прекрасное вино, чудесное, знаменитое. Говорю: «Нобиле – очень хорошо».

Мы разговорились, отец парня – итальянец, мать – египтянка, родился в Египте, переехал в Италию. Окончил школу вин, знал, что к чему. Спрашиваю: «Ты пробовал все эти две с половиной тысячи вин?» – «Нет, конечно, нет. Но знаю приблизительно, что может быть вот тут, что может быть тут, что может быть тут. Я пробую всё время и представляю себе». Очень хорошо мы подружились, началось «кузен-кузен»…

Наконец он принёс счёт. «Скажи, а как ты оцениваешь мой выбор вина?» – спросил я. Официант посмотрел на меня: «Синьор, вы сделали типичный выбор иностранца». Это была пощёчина. Оглушительная, чудовищная. Я как побитая собака встал, мы пошли. А вдогонку раздалось: «Чао, кузен!»

С тех пор я выбираю незнакомое мне местное вино и местную еду. И я этим счастлив, потому что такого никогда и нигде не будет. В соседнем городе будет что-то другое. И мир для меня, его красота и ценность заключаются именно в этом поразительном разнообразии.

У моей покойной жены была сестра-близнец, муж которой Альбин Конечный был специалистом по материальной культуре Санкт-Петербурга. И вот на работе зимой дали ему горящую путёвку в Грузию. За какие-то копейки. Он и поехал. Оказался на лыжном курорте. Лыжи ему были абсолютно неинтересны, а вот вино ему было интересно.

Пошёл он на базар. Стоят лотки, в каждом продают ракию, чачу, вино. Вот он стал делать обход, у каждого пробует, пока не нашёл, где понравилось больше. Надо сказать, русские люди, когда ехали в Грузию, знали, что их непременно надуют, не знали только как. Поэтому первым делом спрашивали, сколько стоит. А грузины этого терпеть не могут – грузинский культурный код подразумевает, что ты ко мне пришёл, значит, ты мой гость, значит, я тебя принимаю. Под конец ты меня спросишь, между прочим спросишь: «А сколько я тебе должен?» Под конец, между делом, а не начиная с этого!

---

Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку