Пишите письма: новая литературная оптика

Наталья Рубанова. Астрид Линдгрен, до востребования. СПб.: Лимбус Пресс, 2025.

Наталья Рубанова. «Мастерская разума» Робины Куртин. Как хиппи всемирно известной монахиней стала: буддийская механика. СПб.: Нартанг, 2026.

Две книги Натальи Рубановой – это два настолько разных мира, что свести их вместе при первом взгляде не представляется возможным. Но нет тех крепостей, которые…

Рискнём.

1.  Движение – всё

«Астрид Линдгрен, до востребования»

Эта книга Рубановой устроена необычно. Не роман – хотя временами она ведёт себя как роман. Не сборник эссе – хотя значительная часть текста именно эссеистична. Не мемуары и не традиционная литературная критика «в строгом смысле слова».

Книга мозаична. Калейдоскопична. Перед нами калейдоскоп текстов, объединённых одним сознанием, одной интонацией, общим настроением. Сотканный из случайностей сюжет письма как процесса, памятник автора себе, своему времени, своему окружению, пережитому и неизжитому. Пережиткам и «недожиткам».

Или – если воспользоваться предложенной автором метафорой – это письмо, но с адресатом. Длинное, хаотичное, легко- и глубокомысленное, по смыслу своему почти бесконечное (но не в нафталинном духе старинного и всеми забытого «Бесконечного тупика» Галковского), адресованное – на деревню дедушке… А дедушка этот почти культурный мем. Домашняя легенда, детская сказка.

Письмо, отправленное по адресу: «Астрид Линдгрен, до востребования».

Адресат, разумеется, условен. Фигура остранения. Но условность здесь по-особому значима. Астрид Линдгрен – из 

мира детства, автор из той литературы, которая когда-то казалась бесспорной и настоящей. Обращение к ней – это одновременно жест памяти и жест… скорей всего надежды.

Письмо отправляется туда, где литература ещё не окончательно утратила свой смысл.

Впрочем, оно туда не дойдёт. Не будет востребовано. Оно случайно достанется нам. Чужие письма – был, помнится, в другой жизни такой фильм. Это про другое, но где-то и про нас. Про читателей. И про авторов. 

Рубанова пишет о книгах и писателях. О работе литературного агента. О судьбе рукописей. О читателях и графоманах. Разножанровое попурри – от критических заметок второпях до художественных миниатюр, от литературных воспоминаний до иронических реплик о писательском ремесле. В одном месте возникает новогодняя история, в другом – почти детективный эпизод, в третьем – философский комментарий к литературной жизни.

Пёстрый набор форм кажется случайным. Но в принципе ясно: перед нами не хаос, а своего рода модель литературного существования. Жизнь в искусстве, искусством, мимо всего остального, смазав краски этого убогого будня до полуузнаваемости. Изысканный эскейп.

Рубанова пишет изнутри профессии, изнутри литературы как локуса. В том литературном поле, которое наделяется автономией или даже является абсолютно самодостаточным. И точно более важным, чем эта ваша пресловутая и невыносимо-лишняя «жизнь».

Она – писатель. Она – критик. Она – литературный агент. Человек в пространстве между замыслом и воплощением. И это положение «между» становится одной из главных тем книги.

Современная литература предстаёт здесь, в частности, как поток текстов – также бесконечный и также хаотический.

Рукописи приходят в издательства и агентства непрерывно. И большинство из них, как честно признаёт автор, попросту непригодны для публикации. Это довольно суровая картина литературного мира. Но она, по крайней мере, лишена иллюзий.

Писательство оказывается не только вдохновением, но и ремеслом. Работой. Постоянным самоограничением. Способностью вычёркивать лишнее.

Тут снова кстати Астрид Линдгрен: она умела оставлять в тексте только самое существенное. Это не просто литературный авторитет. Это своего рода профессионально--этический ориентир.

Рубанова не идеализирует литературную среду. Мир писателей показан без романтической дымки. Самолюбие, амбиции, «невероятные романы», принос в редакцию – всё это описано с лёгкой иронией и усталой трезвостью.

Иногда книга напоминает хронику литературной повседневности. Писатели, редакторы, агенты, рукописи, переговоры, проценты, проекты.

Иногда – исповедь человека, который давно живёт внутри этой системы и знает её изнанку.

Но возникает вопрос. К чему всё это? Какой смысл стоит на горизонте этого калейдоскопа? У калейдоскопа разве есть горизонт?

Едва ли это просвещение читателя. Читатель тут вообще немного лишний. Гость случайный. Запонки в буфете. Точка в конце фразы из реплики в чате.

Книга Рубановой – процесс, а не итог. Как говорил старина Бернштейн, на десятилетия забытый мной, но по этому поводу вспомнился, dieses Ziel, was immer es sei, ist mir gar nichts, die Bewegung alles. Движение – всё, конечная цель – ничто.

Это литературная жизнь длящаяся, не в историческом или академическом смысле, а в самом непосредственном. То, что происходит с литературой сегодня, когда писать стало, возможно, легче, чем когда-либо, а читать – труднее. Мир, где рукописей больше, чем читателей. Мир, где писатель должен одновременно быть автором, редактором, менеджером и иногда психологом для других авторов. Мир, в котором литература существует скорее вопреки обстоятельствам, чем благодаря им. Никогда прежде не писали так много – и никогда прежде писательство не было столь необязательным занятием.

Тут, на этом перекрёстке, куда нам вовсе не обязательно спешить, возникает философическая нота книги. Литература оказывается делом почти безнадёжным.  И – по логике парадокса – именно поэтому необходимым.

Книга Рубановой – о положении человека, который продолжает писать в мире, где письмо почти утратило свою необходимость. Писатель пишет, даже понимая, что его текст может потеряться в бесконечном потоке текстов. Литературный агент читает рукописи, зная, что девять из десяти окажутся беспомощными. Читатель открывает книгу, не будучи уверенным, что она ему действительно нужна.

И тем не менее процесс пока не остановился, криво дёрнувшись и лязгнув напоследок. Письмо пишется и транслируется… в эмпиреи, в какой-то литературный рай, в писательскую валгаллу, адресат – Астрид Линдгрен. Или кто угодно.

Почтовый ящик, в который адресуется письмо Рубановой, стоит на далёком астероиде детской памяти. Почтовое отделение детства давно закрыто. И астероид, на котором живут Карлсон и прочие утраченные герои, вращается где-то вне досягаемости современной почты. Но письмо всё равно пишется.

Важно скорей всего не то, что письмо будет прочитано. Важно, что оно написано. Когда писатель уже не пророк, не властитель дум и даже не особенно заметная фигура, живой анахронизм – литература, в сущности, не имеет практического оправдания. Её утопии иссякли. Она оправдывается только сама собой. Парадокс современной литературы состоит в том, что она никогда не была такой доступной – и никогда не была такой одинокой. Рукописи множатся, как сорная трава. Читатели редеют, как волосы на голове одного старого перца. Но пока человек пишет – литература не окончательно покинула этот мир. Смыслы роятся, понятия, которым нет места в буднях, живут. Волшебные слова, хартии вольности и чести, уроки добра. (Помимо всякой ерунды, конечно.)

«Астрид Линдгрен, до востребования». Формула эта звучит почти безмятежно. Но в ней есть тиховейная горечь. Спокойное, инструментализированное и почти преодолённое отчаяние. Мы были, как говорится, музыкой во льду. Или в чаду.

Но только не там, где изысканный бродит жираф. Он давно растащен на цитаты. А там, где – по слову ещё одного поэта – существовать придётся, остаток юности губя. А кто-то и остаток старости: пропадай, моя телега. Без трагических жестов. Мы продолжаем писать письма – не будучи уверенными, что существует адресат. Бутылка бултыхается в равнодушном океане. Но не тонет. И, возможно, именно это её дурацкое упрямство и есть последняя форма литературного существования. 

И ещё одна знобящая тема, дремлющая в тексте. Рубанова невольно фиксирует трансформацию авторского жеста. Она описывает стандартную ситуацию, знакомую тому, кто сегодня является инстанцией литературного производства: тексты плодятся, рассылаются папками файлов, архивами, ссылками, иногда даже без сопроводительного письма. Как если бы это была своего рода самовоспроизводящаяся среда. Как посты в социальной сети.

Письмо уже не всегда акт сообщения. Оно часто становится самодовлеющим актом существования. Почти физиологически. Тексты пишутся потому, что они пишутся. Это агония литературы в традиционном смысле: не литература, а «литературность» вне и помимо иерархии, в ситуации тотального авторства. Иерархически отрефлексированный процесс сменяется анархией литературного потока.

Тут горизонт Линдгрен начинает работать иначе. Это измерительный прибор, потенциально отделяющий настоящее от его имитации. Книга Рубановой – рефлексивная попытка удержать это различие. Каким-то бытом. Не восстановить старый порядок. Не построить новую иерархию. Хотя бы обозначить, что она когда-то существовала.

…У этой книги есть и неожиданный внутренний риф. Если сопоставить её с другой книгой Рубановой – той, где она работает с материалом лекций и бесед с буддийской монахиней Робиной Куртин, – становится заметно странное смещение.

---

Конец ознакомительного фрагмента. Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку