Городок

Роман, который открывает читатель, обстоятельней и «толще» биографии его автора (с последним всё до обидного просто: родился в Иркутске в 1990-м; около дюжины лет занимался политической журналистикой в крупном сибирском СМИ; с осени 2021-го – в эмиграции). Писался он четырнадцать лет без малого и за это время претерпел несколько радикальных метаморфоз. На излёте нулевых он мыслился как жёсткий антиутопический триллер; позже, в середине 2010-х, его герои шагнули в бездну психологизма и экзистенции; а под занавес, услышав набат новых десятилетий, он (само)погрузился в стихию языка. По итогу бдений текст совершил переход из вечности реализма в бесконечность модерна и избавился от жанровых оков – если это и дистопия, то прежде всего филологическая, «дистопия языка».

Журнальная публикация с разбивкой на несколько номеров удачно совпадает со структурой и собственной «биографией» романа: его первая половина («Август», «Сентябрь» + пьеса «море») была написана в Рос­сии, между осенью 2009 года и осенью 2021-го; она писалась размеренно, с внушительными лакунами, заполненными журналистской работой и опытами в малой прозе. Тогда как вторая половина («Ноябрь», «Декабрь») создавалась в принципиально иных условиях, как исторических, так и психологических, в течение нескольких месяцев одного 2023 года, когда автор уже находился в эмиграции.

Данное «биографическое» обстоятельство – протяжённость во времени, некоторая созерцательность первых семнадцати глав и предельное языковое и сюжетное напряжение последних восьми – создаёт «галлю­циногенный» эффект, будто перед читателем две отдельные книги, написанные о разном, по-разному, с разной интенцией и настроением. Они объединены сквозным сюжетом и героями, но на уровне языка это действительно два очень непохожих текста, ведь между началом первого и концом второго для их автора минуло полтора десятилетия.

Журнальная публикация позволяет сгладить этот бросающийся в глаза скачок стиля: читатель поставлен перед необходимостью ждать следу­ющий номер, невольно повторяя авторский путь, и хотя для него «лакуны» занимают месяцы, а не годы, он тем не менее не может проглотить роман за раз, целиком, что, на взгляд автора, способствует лучшему пониманию эволюции текста – от похмельного пролога к мистериальному финалу.

Автор выражает особую благодарность «Тайным тропам» за возможность публикации романа в исходной орфографии и пунктуации (порой замысловатой, порой отсутствующей). Стиль и формальные решения «Городка» есть продолжение и развитие заключённых в нём идей.

М. А.

В память о пройденных развилках и непрожитых жизнях

Чем больше хочешь отдохнуть,

Тем жизнь страшней, тем жизнь страшней,

Сырой туман ползёт с полей,

Сырой туман вползает в грудь

По бархату ночей…

Забудь о том, что жизнь была,

О том, что будет жизнь, забудь…

С полей ползёт ночная мгла…

Одно, одно –

Уснуть, уснуть…

Но всё равно –

Разбудит кто-нибудь.

Александр Блок

Но чтобы пробиться к воде,

Нужно сердцем растопить этот лёд,

А там сумрак и бесконечный путь,

Который никуда не ведёт.

Борис Гребенщиков

Пролог

1

Нет ничего отвратительнее, чем хоронить собак. Ты вбиваешь остриё лопаты в податливую, напоённую водой почву. Твои пальцы сжимают черенок. Холодная неизбежность проникает в суставы даже сквозь перчатки – поветрие этих минут останется с тобой навсегда. Не изменить. Не вернуть. Не забыть. Ты закапываешь слугу, но, пожалуй, могила сгодилась бы и хозяину: расширить, углубить, и будет самое то, строго по мерке.

Река изгибается, образуя укромную заводь, скрытую за продолговатым мысом. Заводь отмечена дряхлой ивой – помнишь её с раннего детства, именно здесь отец учил тебя плавать. Луна светит ровно, бесповоротно, родня небесный свет с тёмными початками земли у обреза могилы. Похороны в серебре: мелодрама, но и торжество.

Ховен умер под вечер, и ты решил не дожидаться утра. Мёртвый, он заслужил последнюю почесть, а его прижизненная четырёхлапая верность свидетельствовала о душе – даре, коим отмечены лишь немногие лицемеры о двух ногах. Отца он слушался, матери лизал руки, а когда взрослых не стало, взялся блюсти сиротство непутёвого наследника под сенью фамильного особняка.

На верхних этажах сквозняки глодали неплотно затворенные ставни. Из углов тянуло меланхолией семейных воспоминаний. Ховен сидел у подножья парадной лестницы и отрывисто дышал в темноту. Пустая громада дома. Гулкое эхо шагов. Двое живых: слуга и хозяин. Он умер. Ему повезло отмучиться первым.

2

То было вчера, а сегодня ты проснулся с похмельной головой, отбитой памятью и зудом на выселках челюсти. Зубы мудрости – докучливый рудимент эволюционного тупика. Уж в чём в чём, а в тупиках ты дока. Похороны обернулись попойкой, бесцельной и остервенелой. Ты начал с портвейна в любимом подпольном баре, а закончил обжигающим нёбо коньяком, на полу, рядом с потухшим камином. Ховен был псом, хорошим, верным псом. Собакой. Ты пил не из-за, а от, пытаясь забыть(ся) – если не в могиле, так хоть бы и на донышке бутылки.

Новое паршивое утро нового паршивого дня. Ты поднимаешься и бредёшь к окну, большому, от пола до потолка. В своё время ты не пожалел денег на эксклюзивный дизайн для этих треклятых окон. Человек, имеющий третий капитал в Городке, не может не сорить. Имидж – стадная привилегия элиты. Дистиллированное мещанство. Деньги липнут к силе и самости, однако вовсе не обязательно обладать последними на уровне врождённых потенций, довольно и банальной имитации. Оплатить маскарад легче лёгкого. Счёт, пожалуйста.

Ты зарабатываешь миллиарды и всё равно нищий. Кроме красного родстера, десятка-другого приталенных костюмов и коллекции отборного пойла у тебя нет ничего своего. Обочина жизни – вещь относительная, порой на неё попадают, сидя в удобном кресле из натуральной кожи. Или стоя подле окон пентхауса.

Чёртово окно слишком велико, в его глубинах подрагивает блёклое привидение. Во рту зреет плевок. Ты хочешь обдать отражение едким презрением или же… распахнуть створки и шагнуть вслед за собственной тенью прямо на залитый солнцем, только что вымытый тротуар! О, это было бы славное утро.

3

Ты ввинчиваешь тело в чрево квартиры, оставляя позади тошнотворную идиллию разгорающегося дня. В тебе нет подлинного исступления самоубийцы, так что всё происходящее объясняется стандартным абстинентным синдромом. Прыжка не будет. Тебе плохо, но как иначе? Быть чувственным значит быть страдающим. Ты вычитал эту максиму в допотопной книжке по эконом-теории – лишнее подтверждение, что экономика лежит в основе любых процессов, в том числе психических. Экономика похмелья.

На кухне чисто, прибрано. Слишком. Так убирают квартиры, в которых кто-то недавно умер. Пора в душ, через час ты должен быть в офисе. Но сперва – прочистить трубы. Сим-сим! Дверца холодильника беззвучно качнулась в петлях и приоткрылась. Твоя пастеризованная индульгенция. Пробка отлетает с тупым «чпок», над горлышком стелется глиссирующий дымок. Втягиваешь ледяное, пузырящееся. Краткий миг ложного просветления. Радужные нимбы, звёздная пыль. Открываешь глаза. Пространство-время обретает чёткость.

Вдруг замечаешь что-то на барке, рядом с холодильником. Белый лист бумаги? Не совсем белый и не совсем лист. Кусок ткани, сальная бахрома по краю. Неужто Элл забыла? Сложно поверить, что твоя безупречно прилежная экономка пользуется подобным убожеством. Брезгливо тянешь руку, пальцы касаются жирного, скользкого. Тряпица измазана каким-то пахучим маслом. Да нет же, это краски! Дешёвые, на свинцовой основе. Раньше такие были в ходу у богемных мазил Оврага.

Вертишь тряпицу в руках. По центру означается: «море». Чудное, до странности знакомое слово. А на обратной стороне…

Запах. Сладковатый дух гниющих медуз. Выброшенные на берег обезвоженные водоросли. Раскалённый песок, томящийся в ожидании прибоя.

Цвет. Красная глина, жёлтые барханы. Пляж подпирает горизонт, мреющий оранжевым гало. Пастельные сосны лишены тени, их корни заплетаются косами, утопая в гнедом откосе. Над берегом чайки, точно мазки, оставленные на лазурном ватмане детской смеющейся рукой.

Звук. Полуденные волны лениво щекочут сонную отмель. Бриз, полный солоноватой взвеси, перешёптывается в мокрых от купания волосах. Босые пятки отдыхают в водоворотах шуршащей разновеликой гальки.

Внутри всё немеет, будто замахнул неразведённого джина. Но постой: «медузы», «чайки» – таких слов ты не знаешь. Есть только Река, Овраг и Городок. Больше ничего. Ничего, кроме Городка. «море»… шалая выдумка безвестного художника. Никто в Городке не знает, что такое «море».

Ты аккуратно складываешь тряпицу, и та исчезает во внутреннем кармане пиджака, где-то под сердцем. Вчера ты хоронил и думал, что жизнь – ад. Сегодня тебе показали, что и в аду можно разглядеть рай: он там, прямо на изнанке грязной тряпки бытия.

В нашем чокнутом, исковерканном мире только грёзы не утратили силу. Пусть это будут твои грёзы. Твоё «море».

Август

Ride the long black train

Ride the long black train

It takes us all the black train

Take me home black train

Richard Hawley

«Современная историческая наука избегает вопроса о точ­ных обстоятельствах зарождения нашей цивилизации. Мы ведём отсчёт времени от Основания Городка, хотя нашей эпохе предшествовали другие, навеки погребённые в пепле. Мы не знаем, почему началась Великая война. Не знаем мы и того, сколько она длилась, – всё указывает на глобальную катастрофу-simultane. Ясно одно: старый мир разрушил себя сам.

Подвиг Отцов-основателей – предмет редкого научного консенсуса. Он неоспорим. С другой стороны, биографии Отцов противоречивы и до сих пор вызывают споры. Для нас, их далёких наследников, важно прежде всего то, что по завершении мировой бойни Отцы сумели отыскать место, не отравленное ядом разрушительных сражений. Наша планета была истощена, но не уничтожена. Началось Основание: эпоха строительства, роста, свершений.

Среди теологов бытует мнение, что мы живём в послед­ние времена, а наш Городок – последний из “the cities of the plain”; град, говорящий на всех языках. Оставим пафос романтикам, поэтам и людям духовной формации. Мы, светские образованные горожане, признаём факты. Как то: древние не оставили по себе твёрдой памяти. Возможно, дело в последовавших за Войной необратимых изменениях климата; или же Отцы намеренно уничтожили артефакты былых исторических драм.

По мнению учёных, на всей планете пригодными для жизни остаются лишь несколько локальных регионов. Вероятно, Городок занимает обширнейший из них. Нель­зя исключать, что разумная жизнь уцелела и в других оазисах, однако до нас не дошло сторонних свидетельств существования какой бы то ни было альтернативной “ветви развития”. Наши встречные поиски также не увенчались успехом. Все экспедиции, отправленные за пределы обжитых земель, или возвращались ни с чем, или погибали в Бурях. Следует признать, что в каком-то смысле теологи правы – мы одни в мире. Однако было бы малодушием называть нас последними. Мы – первые».

Из цикла образовательных лекций «История Городка для внеклассного чтения»

Глава I

1

Макс Реард бежал вверх по лестнице. Он знал, что от себя не убежишь, а вот от похмелья – можно попробовать. Его организм привык пахать. Собственно, «пахать» – главное, что умел Макс. Он не был фанатиком труда, заработка, преуспеяния. Работа была для него тем единственным, что не позволяет сойти с ума, – своеобразной прививкой от всё более навязчивого абсурда жизни. И он пахал, бежал, ступенька за ступенькой, этаж за этажом, всё выше и выше. После автокатастрофы, обыденной и бесповоротной, как осень, некогда многочисленная фамилия Реардов скукожилась до единственного не самого лучшего своего отпрыска, и были основания считать, что на нём же она пресечётся, – во всяком случае, к сорока годам семьёй мистер Третий капитал обзавестись не успел. Или не захотел: слово «семья» отзывалось в нём неизбывной, рутинной нотой. А рутину Макс ненавидел.

Его забег на шестьдесят пятый этаж башни «РеардКорп» изнурял, как и почти всё, чем он занимался. Он бежал, чувствуя злость, даже ярость: на работу, людей, себя – духовного инвалида, мучимого нелепыми претензиями к мирозданию. Иногда он воображал, что предъявляет иск бетонной плите. У плиты нельзя требовать сатисфакции, в неё бесполезно колотить ладошками. Она просто есть, громоздится над жизнью – Макс видел её пороховой отлив в хвосте каждой встречной дворняги, в окнах небоскрёбов, в глазах спешащих на работу клерков. Казалось, её тяжесть растёт пропорционально заработанным миллиардам – в ночь похорон Ховена чёртова махина чуть было его не размазала. Он был близок к поступку, перечёркивающему всё. Утром это выродилось в похмелье. Затем он нашёл картину. На миг почудилось: «море» – то, что скрывает плита. Но лишь на миг.

Оказавшись на сороковом, он остановился передохнуть. Сердце ухало, сорочка под пиджаком – хоть отжимай. Намечался потный денёк. Нужно вызвонить Элл. Похоже, именно экономка обнаружила в его шмотье странную вещицу. Воспоминания о ночных похождениях стёрлись напрочь, спасибо коньячно-­портвейно-пивной смеси. Быть может, кто-то подсунул «море» специально, в расчёте на благосклонность мистера Третьего капитала, известного покровителя искусств. «Быть может» – не то выражение, которым привык оперировать Макс Реард. Он не получал ответов от бетонной плиты мироздания и (¿поэтому?) во всех прочих случаях прибегал к однозначным суждениям. «море» лежало в его кармане, но было не суждением, а загадкой – её следовало разгадать, как и любую другую, встреченную на пути из ниоткуда в никуда.

2

Элла Каям не брала трубку. Протяжные гудки могли скрывать болезнь, а могли – увольнение. Когда Макс только-только съехал с захлёбывающегося одиночеством фамильного особняка, экономка приходила к нему несколько раз в неделю. В то время он ещё тешился мыслью, что будет решать бытовые вопросы самостоятельно. Экспансия «РеардКорп» развеяла иллюзию: Макс буквально жил в офисе, отлучаясь на редкие часы сна и несколько более частые запои. По поводу последних возникали обоснованные подозрения – он назначил Элле внушительное содержание и поселил в апартаментах этажом ниже, однако нельзя исключать, что вздорный норов младшóго Реарда доконал-таки эту почтенную и немолодую уже женщину. Вроде бы у Эллы имелись какие-то неблагополучные родичи по линии матери – не к ним ли она подалась?

Макс поручил секретарше звонить по всем известным адресам. Прошёлся от стола к окну. Закурил. Припал было к стеклине, но тут же отпрянул – утром солнце всегда лупило прямиком в офис. Далеко внизу кишел Городок. Муравейник, улей? Штампы бумагомарак. Выразимся точнее: нечестивый голем, вздутый от газов. Смерть разума предваряла новую жизнь тела, разнообразную, кипучую, полную благотворных соков. У этого обнадёживающего компоста была только одна проблема – вонь, так что наблюдать его следовало с расстояния, прячась за бронежилетом стекольных рам и респиратором кондиционированного воздуха.

Макс сжал зубы и обратился к пёстрой подборке утренней прессы. Стопку венчал «Hamlet», таблоид о скандалах в светской тусовке. На подобное чтиво Макс не разменивался, референты пресс-службы «Р-Корп» прекрасно об этом знали, но если кого и следовало винить, то себя: передовица скалилась лихо скособоченным фото высокого брюнета с насупленными бровями и смурой щетиной на скулах.

Макс Реард: Да, вашу мать, я бью женщин!

Именно так знаменитый промышленник и нигилист Максимилиан Реард отреагировал на мой невинный вопрос о домашнем насилии

Специальный корреспондент «Нam» Сара Кроу побеседовала с «мистером Третьим капиталом» и пришла к выводу, что сильные мира сего по-прежнему страшно далеки от народа. Шокирующие подробности на 3-й полосе.

Макс живо вспомнил тот вечер. После выматывающего заседания Промышленной лиги он заглянул в местную ресторацию, дабы обмыть заветный циркуляр по обходу антимонопольных правил. Вскоре к нему подсела мадам претенциозного вида: кукольные локоны и кожаная юбка, длина (а вернее, противоположность длины) которой подчёркивала и без того очевидный факт прискорбно лаконичного наполнения черепной коробки. Мисс Кроу поинтересовалась, жес­токо ли Макс обходится со своими любовницами (по слухам, их сотни) и поменяется ли его modus operandi, если Сенат примет закон, ужесточающий наказание за домашнее насилие. К тому моменту Макс успел опрокинуть три двойных без льда. Он сказал: «Разве я похож на человека, не бьющего женщин?» Ну а «вашу мать» девочка Сара выдумала сама. Талант. Да и чёрт с ней. Вряд ли рынок отреагирует на вторичную отрыжку таблоидов. И всё же стоит быть аккуратнее. Сколько раз зарекался не пить в приличных местах…

3

Макс отбросил «Hamlet» и взялся за «Oppidum». Одним разворотом этого «делового издания» можно полночи топить камин. Консерватизм, возведённый в культ. И плевать, что читатели (занятые, между прочим, люди) вынуждены совершать комичные пассы руками, уподобляясь домохозяйкам из числа приверженцев телефитнеса. Так-так. Сводки, котировки, графики. Всего за неделю акции «ЗовИндаст» упали на шестьдесят процентов. Это мы и без вас знаем. Каков прогноз?

Из двух зол: национализация или поглощение

Самоубийство Брюса Зовски поставило его детище –

холдинг «ЗовИндастрис» – на грань банкротства

В пятницу, 15 августа 699 года от О., по итогам торгов на Фондовой бирже Городка акции энергетического гиганта рухнули ещё на 15%, откатившись к уровням пятнадцатилетней давности.

* * *

Напомним, «ЗовИндастрис» испытывал проблемы с ликвидностью на протяже­нии трёх последних лет. Тёплые зимы, снижение энергопотребления и вводимые Кабинетом протекционистские меры сказались на устойчивости бизнеса. В апреле были остановлены два из шести агрегатов Второй Речной ГЭС. Часть работников отправили в бессрочный отпуск с сохранением половины заработной платы. В июле правлению не удалось реструктуризировать задолженность. Уже тогда опрошен-ные «Opp» аналитики отмечали, что компания близка к техническому дефолту. Общий долг холдинга достиг пяти миллиардов (70% капитализации).

Положение значительно усугубил крупнейший держатель долга «ГалтФонд», обратившийся в финансовый арбитраж с требованием начать процедуру бан­кротства. Долгое время «ЗовИндастрис» получал льготные кредиты от структур, связанных с президентом Эндрю Галтом. Ситуация изменилась, когда руководство компании известили об отказе главного кредитора пролонгировать займы. Эксперты высказывали предположение, что неожиданный разворот в политике «ГалтФонда» мог сигнализировать об актуализации планов по национализации холдинга.

В начале этой недели поступило известие о скоропостижной кончине Брюса Зовски, владельца 55% голосующих акций «ЗовИндастрис». Новость вызвала бурю на бирже: котировки холдинга мгновенно обвалились. После этого на выкуп проблемных бумаг стали претендовать не только кредиторы, но и сторонние игроки. В борьбу включилась промышленная группа «РеардКорп» Максимилиана Реарда.

Справка «Opp». Себестоимость производимого на заводах «Р-Корп» алю­миния зависит от закупочной стоимости электроэнергии, вырабатываемой каскадом Речных ГЭС. Наличие собственных генерирующих мощно-стей может значительно упрочить позиции «Р-Корп» на рынке цветных металлов. В то же время огромные долги «ЗовИндастрис» перейдут «Р-Корп», угрожая стабильности всей группы.

Максимилиан Реард действует решительно: в четверг Промышленная лига со­гласилась с мнением юристов «Р-Корп», утверждавших, что покупка «ЗовИндастрис» не нарушит антимонопольное регулирование. Доводы их оппонентов сводились к тому, что консолидация технологической цепочки (от генерации до выпуска конечной продукции) даст «Р-Корп» внерыночные преимущества.

Высока вероятность, что после успешного преодоления юридических барьеров «Р-Корп» выступит с официальным коммюнике. Если стороны договорятся о цене, обезглавленный холдинг может сменить владельца до конца этого года. Впрочем, последнее слово за властями: поглощение «ЗовИндастрис» силами «Р-Корп» идёт вразрез с проектом национализации. В распоряжении Кабинета и Администрации остаётся достаточно инструментов, чтобы заблокировать сделку.

Макс откинулся в кресле. Если выгорит, это будет сделка десятилетия. Если. Выгорит. Поспешай не спеша. Пусть акции рухнут до мусорных значений, пусть совет директоров почувствует запах тлена, пусть миноритарии рвут на себе волосы и штурмуют приёмную «ЗовИндаст» на проспекте Отцов. «Р-Корп» слопает наследство старого греховодника Зовски, но не раньше, чем топы холдинга приползут на брюхе и возопят: «Купи нас, Макс».

Никаких угрызений – оттоптаться на трупе мерзавца незазорно, а Брюс Зовски был мерзавцем уникальным. Незамутнённая страсть к большой игре и деловые таланты сочетались в нем с алчностью, похотью, жаждой доминирования. Брюс поднялся во времена, когда консерваторы Галта ещё играли по чужим правилам, а не утверждали свои. Нравы быстро менялись, но Зовски по-прежнему считал себя особенным. Большая ошибка. Сперва у него отняли медиабизнес, затем настал черёд активов в энергетике. Плата за предательство: на последних, обернувшихся трагедией выборах Зовски переметнулся к либералам, спонсируя их кандидата. Бывший-будущий президент этого не забыл и не простил. Дело шло к национализации, и тут Брюс выкинул финт – покончил с собой. Серьёзные издания писали про запертую изнутри ванную комнату и шёлковый шарф, накинутый на дверную ручку. Бульварная желтизна мусолила слухи об отсутствии предсмертной записки, намекая на вражду Зовски и Галта. Последнее было правдой, что, в глазах Макса, говорило в защиту Администрации, ведь компания и так была у президента на блюде. Впутываться в авантюру с заказным убийством… нет, исключено.

Именно смерть Зовски побудила Макса к атаке, уж больно заманчиво жертва подставила шею. Холдинг отойдёт «Р-Корп», избежав национализации, а Брюс покажет президенту средний палец. В последний раз. Смешно. Разумеется, возникнут сложности: шишки Кабинета начнут обивать пороги, требуя повышенных налоговых отчислений и неформальных подношений. Ну-с, заплатим, чай не впервой. Главное, чтоб отвязались, а Галт… На носу очередные выборы – скоро Эндрю станет не до экономики. Есть шанс, что «Р-Корп» позволят отделаться щедрыми отступными, уклонившись от драки с Администрацией. Есть. Шанс.

4

Звонила?

Трижды, как вы и просили. Никто не берёт трубку.

Спасибо, Молли. Продолжай и будь добра, принеси чаю.

Конечно, мистер Реард.

Элла и впрямь исчезла. А вот секретарша на месте. Хорошенькая, пускай и глуповата. В печатной машинке главное, чтобы чётко нажимались кнопки, не так ли? Скабрёзность. Макса передёрнуло от привычного (само)отвращения.

Что тут у нас дальше… «The Town Time», общественно-политический еженедельник, вегетарианская мура для среднего класса. На закуску сойдёт. «Сенатор Алекс Кенди о возврате к старой версии Конституции». Ага, помечтайте. «Регрессивно-апатичная дисфункция: врачи и психологи о феномене массовых самоубийств». Не, пасиб. Уж лучше прогнозы астрологов. «Близится третья годовщина взрыва на стадионе “Телец”. Выводы не сделаны». Хм, а ведь верно.

Кровь порождает кровь

Самый чудовищный теракт в современной истории Городка – следствие массовых репрессий против населения Оврага

Авторская колонка Виктории Бацман

* * *

Я помню. 307 погибших , больше тысячи раненых. Ужас. Паника. Хаос. Закрытые гробы на похоронах сразу двух кандидатов в президенты. Ответственность берёт Сопротивление. Администрация вводит режим ЧС. Гротескные выборы Эндрю Галта на третий срок. Гвардия бомбит Овраг, отвечая террором на террор.

Ожившая антиутопия.

Когда-нибудь те страшные дни станут предметом изысканий профессиональных историков. Когда-нибудь мы сможем вспомнить события той осени без содроганий. Когда-нибудь. Но сейчас я говорю не о Городке прекрасного завтра, а о суровой хронике сегодня и вчера. Как мы оказались там, где оказались? Вы хоть раз задавались таким вопросом?

Я – да.

Насилие всегда следует за насилием. Убеждённость властей Городка в собственном превосходстве лишь заостряет проблему. Однажды мы «покарали Овраг», и к чему это привело? Сопротивление пополнилось сотнями новых бойцов – их сложно винить за ненависть к нам. Что для них Городок? Напалм и боевые вертолёты, увесистая поступь солдатских сапог и безжалостные удары набата.

Мы должны помнить, что жители Оврага – прежде всего люди. Члены Сопротивления – люди, даже если их поступки убеждают нас в обратном. Когда наши вертолёты расстреливали их близких, они испытывали боль и страх, тождественные нашим. Так что же заставило их взяться за оружие? – только честный ответ поможет избежать повторения ошибок, уже приведших к столь многим жертвам.

Любопытно, а не приплачивают ли сопры «независимой» прессе? Или любой писака заведомо левак? Сопротивление – перхоть мира, отрыжка развитого общества. Тараканы в доходном доме. Ползучих гадов следует травить, а не приглашать на званый ужин. Сытые дяди и тёти в кашемировых пальто любят порассуждать о милосердии, но как бы они запели, столкнись в ночном переулке хоть бы и с одним любителем пощекотать их ребра ножиком-выкидушкой?

Истинно, дураки с образованием угробят мир раньше фанатиков с бомбами. Дай волю вторым – наступят тёмные времена; первым – время тотального принуждения к пацифизму. И ещё неизвестно, что страшнее: ожившая антиутопия Замка или упоённая ханжеством утопия Виктории Бацман, на чьём фоне старомодный автократ Галт представляется чуть ли не образчиком среднего, просвещённого пути.

Макс вскочил, меря кабинет нервными шагами. Опасные мысли, поганые времена. Но их не выбирают, в них живут и выживают. Он машинально обшарил карманы в поисках сигарет – пальцы задели промасленную ткань. «море» всё ещё было с ним. Дрожь в. Мистер Третий капитал покачнулся и сцапал недокуренную сигарету из переполненной пепельницы. Первая же затяжка вернула его к окну. Медленно открывающемуся.

Глава II

1

Вас вызывает господин президент. Зачем? Не знаю, сэр. Я говорила с помощницей. Что она сказала? За вами выслали вертолёт. Когда? Уже сел. Что-то ещё? Нет, сэр. Спасибо, Молли.

Президент Эндрю Галт. Чего изволите? У «Р-Корп» давно нет проблем с Администрацией. Или дело в смерти Зовски? Наверняка. Макс Реард разинул пасть на хозяйское – личный вызов в Замок мог означать, что Галт решил сделать одно из тех предложений, от которых не стоит отказываться, даже если ты мистер Третий капитал. Очевидно, думы о сохранении задницы в кресле ещё не вполне обуяли старого интригана. Жаль. Стоит учитывать, что национализация затевалась как месть: Зовски больше не угроза, но с Галта станется довести начатое до конца, растворив «ЗовИндаст» в безликой массе госпредприятий.

– Максимилиан Реард?

– Он самый.

На пороге возникла блондинка. Красивая, до зуда в зубных протезах. Платиновая маска волос, тёмно-алая помада, надменное выражение студенистых глаз. От вошедшей веяло расчётливой силой хищника, убивающего дичь без понуждений, на правах альфы в иерархии людского прайда. Похоже, Эндрю прислал кавалерию.

– Меня зовут Кристина Азех. Я личный секретарь президента. Вас ожидают.

– Что угодно господину Галту?

– Не что, а кто. Президенту нужны вы, мистер Реард.

Насмешка в голосе блондинки была сродни удару хлыста – так погонщик загоняет в стойло разбредающееся стадо.

– Многовато чести, – Макс фальшиво хохотнул. – Насколько я знаю, Администрация не нуждается в спонсорах из частного сектора.

– Мистер Реард, у вас что-то болит?

Под алеющими дугами губ ослепительно сверкнуло. Чудилось: с острых резцов капает горячее, дымящееся.

– А у вас?

– Утро понедельника. Макс Реард огрызается. Похоже, у вас болят зубы.

Макс рассмеялся, на этот раз искренне. Правду говорят, Галт не держит глупых сотрудников. В Администрации вообще мало откровенных идиотов, и это отчего-то раздражает.

– Вы мне нравитесь, Кристина.

– А вы мне нет, мистер Реард, но это к делу не относится. Нам пора.

Взгляд на запястье, опоясанное часиками в тонкой оправе белого золота. Дорогая вещица.

– Почему это я вам не нравлюсь?

Макс ослабил галстук, развалился в кресле и неторопливо закурил, громко клацнув крышкой бензиновой зажигалки.

– Бестактный вопрос.

– Как и ваше предыдущее замечание.

– Хорошо, мистер Реард, я отвечу, – Блондинка обвела губы кончиком языка. – Вас подташнивает от самого себя, и вы всегда задаёте на один вопрос больше, чем нужно.

Макс сделал глубокую затяжку. Прежде он не слышал про мисс (или миссис?) Азех, что странно, ведь данный экземпляр прямо-таки напрашивался в первую лигу, а значит, не мог остаться без внимания.

– Вы давно работаете на Администрацию, Кристина?

– Ещё один лишний вопрос.

– Любопытен, каюсь. С богачами такое случается.

– Вы ведёте себя как мужчина, только и всего.

– Однако ж Эндрю Галт меня ждёт, – Макс потушил сигарету. – Удивительная неразборчивость с его стороны.

– Видимо, у господина президента на ваш счёт другое мнение.

– Как и насчёт всех мужчин, полагаю.

– Мы закончили?

– А вы жаждете продолжения?

Вместо ответа Кристина Азех скрестила руки на груди (разумеется, преотменной). Эндрю хорошо её натаскал. Чушь: такая сама кого хочешь натаскает.

– Что ж, прокатимся, – Макс встал. Он был выше блондинки, но в её пользу играли каблуки (1:1). – Люблю вертолёты.

– Мистер Реард, сэр! – В офис влетела Молли. – Элла Каям на проводе!

Рядом с наперсницей президента секретарша выглядела сущим жеребёнком.

– Мисс Каям придётся подождать, – сухо бросил Макс. – Потому что господин президент ждать не хочет, не может и не обязан.

2

Вертолёт приближался к Замку. Правительственный квартал множество раз перестраивали, реконструировали, усовершенствовали, однако его сердцевина почти не изменилась: сложив огромную конусообразную башню красного кирпича и водрузив на неё баснословный циферблат, Отцы установили стрелку на первую минуту первого часа после полуночи. Подчиняя время, утверждая Основание.

Макс застал годы, когда Замок проходил по ведомству историков и краеведов, а на прилегающей территории располагались открытые для посещения архивы, музеи, парки. Часы на башне сонно коротали свой старозаветный век, интересуя только часовщиков… А потом умер дедушка Удо Гинбург, и к власти пришёл Эндрю Галт – канцлер Кабинета, безоговорочный кандидат в президенты от консерваторов. Одним из первых указов он передал Замок на баланс Администрации и восстановил статус главной правительственной резиденции.

Пышные палаты, ковры и мрамор лестниц, гвардейцы у обременённых позолотой многостворчатых дверей. А ещё: бой курантов, леденящий кровь, как карканье кладбищенского ворона. Деяния Отцов лежали в тени Великой войны, и Замок впитал память о них, о ней. Городок воздвигли на фундаменте человеческого духа и на человечьих же костях – раньше об этом предпочитали не вспоминать, однако с воцарением Галта старь вошла в былую силу.

Макс не разделял воззрений президента, отдавая должное железной логике его действий. Коммунистическая, а затем и террористическая угроза Оврага была тем вызовом, на который следует отвечать со всей решительностью. Ставка на штыки, крупный капитал и традицию позволила сплотить общество, дав Городку несколько лет удивительного экономического подъёма. Просто, но эффективно – по крайне мере, так казалось в начале.

Взрыв «Тельца» похоронил многое и многих, но альтернатива была ещё гаже. Кретинизм оппозиции и безумства Оврага пугали сильнее зыбучего властолюбия Галта. Если же говорить начистоту, «Р-Корп» и Промышленная лига немало выиграли от правого реванша: Эндрю был сукин сын, но он был их сукин сын.

3

Кабинет президента: мебель морёного дуба, скульптуры на грузных постаментах, узкие стрельчатые окна, над столом – гобелен, аллегорически обыгрывающий закладку первого камня в год Основания. Эндрю Галт обладал монументальным вкусом, и обстановка была ему под стать.

– Здравствуйте, мистер Реард.

– Ещё один прекрасный день, господин президент.

Макс сел в просторное кресло, на подлокотниках которого можно было разыграть форменное сражение. Президент стоял в отдалении: невысокий пожилой мужчина в идеально подогнанном костюме цвета индиго. Прямой рот, бледные, чуть поджатые губы, зеркально отутюженный подбородок. Седые, без единого просвета волосы тронуты лаком и аккуратно расчёсаны. Прозрачные серые глаза сидят глубоко, но впалыми их не назовёшь. На указательном пальце правой руки – перстень с гербом: орёл, душащий змея в мощных когтистых лапах.

– Чай, кофе, бренди?

– На ваш выбор, господин президент.

Галт проследовал к бюро, откупорил бутыль толстого стекла и плеснул в два

снифтера. Хрусталь обдало ржавчиной. Макс сощурился и пригубил. Томная медлительность Галта настораживала, а вот напиток располагал к откровенности – выдержанный и деликатный, он намекал, что разговор будет иметь доверительный характер. Хотя уж кому-кому, а президенту доверять точно не стоило.

– Должно быть, решили, что вас выдернули по поводу «ЗовИндаст»?

Уголки рта Эндрю Галта сложились в две симметричные складки.

– Администрация будет продавливать национализацию? – сходу решил прояснить главный вопрос Макс.

– Я удовлетворю ваше любопытство, но сперва окажите мне встречную услугу, – голос президента, мягкий и невыносимый. – Скажите, что вы думаете о Бунтаре?

– При чём здесь анархист? – Макс нахмурился. – Что вы хотите услышать?

– Только то, что вы посчитаете нужным сказать.

– Бунтаря убили, когда мне было шесть. К счастью, в то время шумиха вокруг Оврага ещё мало на что влияла. Нашу семью она во всяком случае не затронула.

– Ну разумеется, – кивнул Галт. – Эдвард Реард этого бы не допустил. Он оставил дела в абсолютном порядке.

– Абсолютного порядка не существует, – хмыкнул Макс. – В отличие от абсолютного хаоса.

– Замечательно сказано. Знаете, чей это афоризм?

– Без понятия.

– Это сказал Бунтарь.

– Что ж, в умении жонглировать трюизмами ему не откажешь. – Макс поставил снифтер на подлокотник, давая понять, что прелюдия закончена. – Однако я все ещё не понимаю, к чему вы клоните, господин президент.

– Вы сын своего отца. – Эндрю провёл рукой по волосам; ни одна прядь не выбилась. – Бизнес для вас – главное. Понимаю и уважаю такую позицию, хотя мне она не близка. Нужды Городка превыше всего.

– Из этого следует?..

– Вам не о чем беспокоиться, мистер Реард, – Галт сделал небрежно-­нетерпеливый жест. – Администрация вмешивается в дела рынка только по необходимости. Сейчас её нет.

– Я вас услышал, господин президент.

Макс припал к бокалу, стараясь ничем себя не выдать. Слова произнесены, сделке дан зелёный свет. Сделке десятилетия!

– Прекрасно, – Эндрю опустился в кресло напротив Макса. – Раз с формальностями покончено, мы вольны побеседовать на более отвлечённые темы. И прошу, отвечайте прямо.

– Вряд ли мои познания в истории Городка вас поразят.

– Не скромничайте. Ваша фамилия вписана в эту историю не менее прочно, чем моя.

4

Президент поигрывал перстнем.

– Для чего Бунтарь повёл людей в Овраг, по-вашему?

– Чтобы избежать ответственности за свой образ жизни.

– Распространённое заблуждение.

– Вот как?

– Я поясню, – Галт сложил пальцы домиком. – Видите ли, Бунтарь считал, что Городок проклят. Овраг же, по его словам, должен был стать новым Эдемом. Местом, свободным от навязанной морали и общественных догм.

– Подростковая утопия, и не особо оригинальная.

– Глядя из дня сегодняшнего – вне всяких сомнений, однако следует учитывать контекст эпохи. То были годы экономической, социальной и культурной депрессии. Вопросы голода и перенаселения стояли много острее, чем сейчас.

– Плачевный эпизод, – согласился Макс. – Умники из Союза девелоперов планировали осушить болота и застроить Овраг дешёвым жильём. Вода отступила, но дальше все пошло, мягко говоря, не по плану. Умники потеряли миллиарды. Городок – тысячи жизней.

– А говорили, что не знаете истории, – Президент покачал головой с деланой укоризной. – Правда ваша: строители обнаружили радиоактивную пыль, которая взвилась над котлованами с первой же вбитой в землю сваей. Городок жестоко поплатился за это открытие.

– Во всех смыслах, – Макс опять приложился к снифтеру. Бренди обжёг нёбо.

– Я помню Овраг в первые, самые первые годы паломничества, ещё до осушения болот. – Галт поднялся и направился к окну, повернувшись к Максу спиной. На ковёр легла изразцовая тень (не гордый орёл, скорее – гриф Пустошей). – Представьте, Бунтарь жив, и многим кажется, что его идеи могут осуществиться. В Овраг бегут одиночки, презревшие «диктат капитала». Он говорит им: «Художник обязан конфликтовать со средой – так рождаются шедевры». И что же? Шедевры действительно народились.

Президент указал на развешанные по стенам полотна в посеребрённых рамах. То были прихотливые портреты в импрессионистcкой манере и диковатые пейзажи сюрреалистичного вида – удивительно, что Макс не заметил их сразу. Традиционный мотив соседствующего гобелена выгодно подчёркивал смелость художников новой волны. Картины были великолепны. Как и «море».

– Они… – Макс осёкся.

– Из Оврага. Трудно поверить, не так ли?

– Трудно.

Макс прикончил бренди одним глотком. Карамель, дым, тревога.

– Ваше удивление оправдано, – продолжил Галт, не оборачиваясь. – Нам не дано понять, что питает подлинное вдохновение. Порой грязь и нищета оказывают на талант более благотворное воздействие, нежели ясность и порядок. Овраг наших дней: проституция, наркотики, атомная лихорадка и, конечно же, террористы Сопротивления. Как вы верно заметили, сегодня идеи Бунтаря выглядят наивно. Он хотел Обновления, мы получили войну.

– Вы будто ему сочувствуете.

– Отнюдь. – Эндрю Галт резко обернулся; силуэт, врезанный в бойницу окна, обрёл мрачную однотонность. – Идеализм Бунтаря есть чума нашего века. Марихуановые грёзы притягательны, и со временем в их кумаре вызрело нечто по-настоящему опасное, – голос президента стал ниже и суше, как обмолвка рассохшихся половиц. – Сопры навострились апеллировать к Бунтарю. Якобы анархист стоял у истоков их организации. Но так ли они неправы? Я посвятил жизнь борьбе с террором, но вынужден признать, что сегодня Городок в не меньшей опасности, чем двадцать или сорок лет назад. Если не в большей!

Лицо Галта исказила гримаса. Этот человек ненавидел и ненавидел отчаянно.

– Не нужно меня агитировать, господин президент. – Макс прикрыл глаза и промассировал глазные яблоки. – «Р-Корп» принципиально вне политики. Мы не спонсируем левых, если вы об этом.

– Я вас ни в чём таком не обвиняю, – отмахнулся Галт с уже явным раздражением. – Но не станете же вы отрицать, что Городок тяжело болен?

– Это как посмотреть, – сказал Макс уклончиво. – Все мы больны и немного сходим с ума.

– На ваш вкус, Брюс Зовски был в своём уме?

– Самоубийство – вполне себе патология.

– Самоубийство… – Президент начал прохаживаться по кабинету. – Вы верите?

– Не вижу причин подозревать иное. Брюс был эмоционально нестабилен: женщины, алкоголь, проблемы в бизнесе. Его загнали в угол.

– Это намёк?

Хозяин кабинета остановился и внимательно посмотрел на гостя.

– Ни в коем разе, – Макс ответил взглядом на взгляд; играть в гляделки он умел, спасибо отцу. – Я озвучил общеизвестное. Администрация приложила массу усилий, чтобы раздавить «ЗовИндаст».

– На то были причины.

– Вне всяких сомнений.

Президент рассмеялся: неестественно, одним ртом.

– Понимаете ли, мистер Реард, – добавил он без паузы, вмиг успокоившись, – вот есть враги, и есть предатели. С врагами ты воюешь, потом миришься, потом снова воюешь. А предатели… – он подмигнул Максу, – играют в твоей команде, но стоит отвернуться, и ножа в спину не избежать. Таких – только топтать.

– Если Зовски предатель, – Макс невольно поёжился, – тогда кто я?

– Очень просто. – Галт поднял опустевший снифтер. – С врагами можно распивать напитки из фамильного погреба. С предателями – никогда.

5

– Итак, в смерти Зовски нет ничего подозрительного, я вас правильно понял, мистер Реард?

Галт набивал трубку чёрного дерева, склонившись над массивной столешницей.

– У Брюса хватало причин сбежать в смерть.

– Или же смерть сама шла за ним попятам. – Курной дымок заструился к вывихам помпезной люстры. – Люди круга Зовски – люди вашего круга, мистер Реард, – по своей воле из жизни не уходят.

– Любопытная сентенция.

– Её подтверждают улики, обнаруженные Хэнком Дорфом. Улики однозначные и не допускающие разночтений.

– Убийство? – Макс тоже закурил; сигаретная лента терялась в более тяжёлом и густом трубочном облаке. – Если так, я не понимаю, почему Следственный корпус до сих пор не поделился столь шокирующим откровением с прессой.

– Вы сами ответили. Это может вызвать ненужный ажиотаж, даже панику. Говоря «а», придётся сказать и «б».

– О чём вы?

– Убийство Зовски – дело рук Сопротивления.

– Зачем им это?

– А зачем было взрывать «Телец»?

– Не вижу связи. – Макс швырнул недокуренную сигарету в снифтер (коротко ш-шикнуло). – Террористам нужны шумиха, резонанс. Тихое убийство, замас­кированное под самоубийство, не их почерк.

– Считаете, сопры действовали бы иначе?

– Они бы взорвали весь дом, а возможно, и весь квартал. – Макс рубанул дым ребром ладони; тот завихрился, окутывая собеседников плотной марью. – Какие улики нашёл комиссар Дорф?

– Позвольте вам кое-что показать.

Эндрю Галт обошёл вокруг стола и протянул Максу… кусок холста с изображением «моря»! Сдержать эмоции было трудно, а президент, как назло, не сводил с гостя своих неподвижных, волчьих глаз.

– Что за мазня? – хрипло выдавил Макс.

– Так называемое «море». – Эндрю Галт продолжал изучать собеседника. – Этот рисунок – весьма талантливый, прошу заметить, – с недавних пор появляется рядом с акциями террористов.

– С недавних?

– Раньше они пользовались более, хм, примитивной символикой, однако в последние месяцы их методы усложнились. Конкретно это «море» было найдено в вещах Брюса Зовски.

– С чего вы взяли, что оно связано с Оврагом?

– Я же сказал, это «море» – одно из многих. – Галт отвёл взгляд и раскурил потухшую было трубку. – Зовски не первая жертва и, боюсь, не последняя. Сопры выслеживают крупную дичь: бизнесменов, шоуменов, политиков.

– Предположим. – Макс бездумно (¿бездумно?) погладил пиджак в месте, таящем заветную тряпицу с его «морем». – Каков их следующий шаг?

– Не имею представления.

– Тогда другой вопрос. Зачем вы рассказали? Разумней держать меня в неведении, как и всех прочих.

– После убийства Зовски ситуация вышла из-под контроля. – Лицо Галта драпировали слои дыма. – Ищейки Дорфа роют землю, но они не всесильны и не вездесущи. Я посчитал нужным известить вас лично. Городок не может лишиться ещё и «РеардКорп».

– Я не боюсь смерти, – невпопад ляпнул Макс.

– Потому-то я и призываю к особой бдительности. Уверен, частная секьюрити-­служба защитит вас лучше наряда жандармов на сверхурочных.

– Какая трогательная забота со стороны Администрации.

– Я забочусь не о вас.

Макс усмехнулся.

– Сейчас будет речь про то, что Городок – всё, а отдельный человек – ничто?

– Если угодно.

– Опустим этот этюд.

– Что ж, не смею вас долее задерживать, мистер Реард. – Президент протянул Максу руку. – Надеюсь, вы понимаете, что всё услышанное в этом кабинете не подлежит разглашению.

– Крепче всего запирают ворота, которые никуда не ведут.

Ладонь Эндрю Галта была горяча, как песок Пустошей, выжженный полуденным солнцем – этим не знающим раскаянья небесным узурпатором.

Глава III

Выдержки из досье, собранного информационным отделом «РеардКорп». Ключевые слова: «Бунтарь», «Исход», «Овраг», «Коммуна».

1

В огне пожарищ почивает Он

Его апостолы как звери

Мы, люди, гибнем как умеем

А Он сидит, в нас вперив взор.

Его кровавые доспехи золотые

Несут в сердцах ничтожные рабы

Мы, люди, прославляем гимн войны

А Он глядит, и рядом ангелы немые.

Его слова – предвестие Суда

Жестоких казней, пут и подземелий

Последних обречённых песнопений

Услады без начала и конца.

Одно из ранних сохранившихся стихотворений Бунтаря

2

Я говорю: «Власть анархии!», но что такое анархия? Освобождение от палочной системы государства? От подавляющих личность семейных, религиозных и общественных догматов? От тирании телесного? Не только. Я хочу пойти дальше. Я хочу понять, что делает человека человеком, а затем обновить это.

Мне говорят: «Ты гражданин Городка». Или: «Ты представитель образованного сословия». Или: «Ты профессионал в своём деле». Или: «Ты приверженец церкви Спасителя». Или: «Ты белый половозрелый гетеросексуальный мужчина». Или: «Ты отец семейства, муж, сын, брат». Или: «Ты из вида Homo». Я говорю на это: «Нет». Термины, через которые меня определяет социум, должны быть отброшены с той же ясностью, что и словесные костыли, с чьей помощью я описываю себя сам.

Ревизия затрагивает не только имманентности, получаемые при рождении или вследствие привыкания, но и всё то, что мы мним о себе. Пол, раса, сексуальная ориентация должны иметь для нас столь же малое значение, как и характеристики «таланта», «интеллекта», «красоты». Я не знаю, умён ли я. Не знаю, талантлив ли я. Не знаю, красив ли я. Что же я знаю? Dubito, ergo cogito, ergo sum. Я сомневаюсь – значит, я есмь.

Анархия не тождественна беззаконию. Не хаос, но его противоположность, установка на единственную константу – нас самих. Я не знаю мира, не знаю себя. Однако я не хочу причинять себе вред – всё во мне кричит об этом. Я хочу жить, дышать, развиваться. Купно эти желания можно описать через любовь: плотскую, ментальную, духовную. Через ту единственную данность, что я не готов отвергнуть.

Человек – звучит гордо? Человек – звучит никак. Я не знаю людей, ведь я не знаю себя. Но я хочу узнать. Хочу собрать себя заново на основе нового закона, lex moralis внутри меня. Я нахожу там любовь. Я говорю: «Власть анархии! Власть любви!»

Из речи Бунтаря в период Исхода

3

«Бунтарь – новый Мессия?»

* * *

«Это опасный человек, очень опасный. Он угроза всему, на чём стоит Городок. Его речи – чистой воды экстремизм. Он подстрекает людей к бунту. Уже сейчас “Коммуна Оврага” насчитывает под сотню адептов. Что произойдёт, если эти люди вернутся в Городок?»

* * *

«Стандартный случай бездарного поэта. “Найди себя внутри себя и полюби” – порожняя риторика, лишённая и намёка на оригинальность. Сублимация творческой импотенции через создание деструктивной секты, членов которой вербуют по принципу личной верности “духовному лидеру”. Старо как мир».

* * *

«Бунтарь – это байка, которой гомосеки и хиппи оправдывают разврат и безделье».

* * *

«В следующем году стартует грандиозная Программа застройки Оврага социальным жильём. Подготовительные работы идут полным ходом. Впрочем, рядом с будущими многоэтажными районами уже живут люди. Возникает опасение, что массы колонистов вступят в конфликт с группами анархистов, заселивших прибрежную часть болот в ходе так называемого Исхода».

* * *

«До встречи с Бунтарём я подумывала о суициде. Бунтарь подарил мне надежду. “Городок нужно оставить позади”, – так он сказал, и я поверила. Он говорил, что я должна снять путы и разобраться, кто я есть. Кто же я? Не могу ответить, но думаю об этом каждый день. Раньше моё мышление было рефлекторным, оно сводилось к заданным формулам: как заработать на новый телевизор, как не сдохнуть от скуки в офисе. Сегодня я занята осмыслением понятия “человек”. Поверьте, это намного интереснее, чем набивать шкаф купленными в кредит тряпками или лепить из своего тела заёмную сексуальную фантазию».

* * *

«Не говорите со мной о Бунтаре! У гражданина должно быть имя, а не кличка! Да и какой он, нахрен, гражданин?! Отщепенцы Оврага – нам не ровня!»

* * *

«Бунтарь – похмельная зорька. Бунтарь – осунувшийся хлебальник. Бунтарь – будущность толстой кишки. Бунтарь – геноцид в подмышках потной сорочки. Бунтарь – смеющееся горчичное пятно на галстуке. Бунтарь – дымящий крематорий под окнами. Бунтарь – пена понедельника. Бунтарь – мечта об обрезе, порохе и гвоздях. Бунтарь – это ты. Найди в себе Бунтаря и убей! Его смерть – твоя свобода!»

* * *

«…в тот день я понял, что его пугают собственные последователи. Он раздражался, когда при нём начинали цитировать речи или обсуждать дела Коммуны. Дошло до того, что он запретил называть себя по имени. “Я не Бунтарь, – говорил он. – Его тень заслоняет звёзды”».

* * *

«Знаете, ребята, Бунтарь был дурак, неудачник, утопист, идеалист, безумец. Но он хотя бы попытался. Может ли кто-то из вас сказать про себя подобное?»

Заголовки, дневники, газетные вырезки

4

«Мартовская бойня» в Овраге

Вчера, около десяти часов вечера, толпа из нескольких сотен мужчин, вооружённых арматурой, цепями, битами и другим холодным оружием, совершила налёт на одно из поселений Коммуны. Известно, что налётчики двигались со стороны жилмассива, выстроенного в рамках Программы переселения.

Со слов очевидцев, коммунары знали о готовящемся нападении: женщины и дети загодя ушли вглубь болот; мужчины остались в надежде вразумить соседей. Переговоры успехом не увенчались. Разгорячённая толпа предала деревню огню. Немногочисленных защитников жестоко избили. Поступают сообщения о погибших и тяжелораненых.

По предварительным данным, во время налёта был убит Бунтарь, основатель и негласный лидер движения анархистов. Его обезображенный труп обнаружен сегодня утром в нескольких километрах ниже по течению Реки. Официальное заключение судмедэкспертов пока не обнародовано.

Данный инцидент пополнит ширящееся дело о массовых беспорядках, расследованием которого занимается Жандармерия. Кабинет не исключает, что для стабилизации обстановки в Овраг могут быть введены усиленные полицейские подразделения.

Из криминальной хроники

5

Прошлое незыблемо в веках, значит, оно мертво, а смерть – источник всей кротости и самосохранения духа.

Эпитафия, высеченная на могиле Бунтаря

И ниже:

Я помню край среди холмов

Там облетают рощи золотые

Там шум о скалы бьющихся валов

Меня уносит в дали неземные.

Там много грустных берегов

Я иногда бродил меж ними

Там снопы белых чаек-удальцов

Летают и резвятся – молодые.

Там воздух полнит тишина

Там под волною спит свобода

Там жил давным-давно счастливый я

И свежий ветер там хранит мои былые годы.

Подпись: Д. Райн

Глава IV

1

Свет меркнет.

Его рассказы – тьма.

Эти тихие отблески.

Тайные окна.

Львиный крик окончательного ничто.

Алые червоточины абсолюта.

Лживые ответы.

О, терновый венец!

Ехидные томления труса.

Великое отчаяние яблока –

которое рвали осатанело вьюченные.

2

Макс моргнул. Пятно перед глазами налилось розовым, как пена на только что взбитом шейке из свежей малины. Ассоциации: принуждение, отвращение, слюни, Элла. Ресницы хлопнули ещё раз. Пятно распалось на предметы. Стол, бумаги, кресло, окно. Он очнулся в офисе на шестьдесят пятом этаже башни «РеардКорп». Ему снился тревожный (не)рифмованный сон. Муторные строки вызывали тошноту, и все же Макс проживал их ночь за ночью, с той первой, когда похоронил Ховена и получил «море».

Картина что-то разбудила, насылая тяжёлые грёзы, заставляя метаться на враз вымокших простынях. Её пошепт: свербящая нота, чувство невосполнимой утраты. Как если бы страдающий от деменции старик потерял что-то самое главное, но не мог вспомнить, что именно. Как если бы покинутого в младенчестве дитятю настигли видения отца и матери – теней, передавших отпрыску свои гены, но не свой образ и не любовь…

Макс хрустнул затёкшей шеей и придвинул пепельницу. Засиживаться в офисе до утра, разменивая один трудовой рассвет на другой, давно вошло у него в привычку. Ему нравилось корпеть над финансовой отчётностью и биржевой аналитикой, изредка отрываясь от графиков, чтобы прислушаться к ровному дыханию пустого небоскрёба. Прикрыв веки, он давал краткий отдых глазам. Сны подменяли явь внезапно, как диафильм, а будила Макса уже Молли – секретарша приходила в офис первой, зная, что шеф или заработался до утра, или вот-вот явится, с порога требуя заварник крепкого чая. Кофе Макс не пил: от него кружилась голова и начиналась изжога, о чём Молли тоже знала, а потому у неё под рукой всегда имелась коллекция отменных крупнолистовых смесей с лучших плантаций Холмов.

С визита в Замок минула неделя. Юристы «Р-Корп» готовили комплексный offer Совету директоров «ЗовИндастрис». Акции холдинга продолжали идти вниз, пробивая многолетние уровни поддержки. Сделка не торопила, но затягивать с ней едва ли стоило, ведь молчаливое одобрение Администрации распространялось не только на Макса Реарда. Толчея в очереди за наследством Зовски обещала перерасти в форменную заварушку. Бизнес есть бизнес: тестостероновый суррогат настоящей войны, адреналиновый наркотик для мужчин, чья природная агрессия выплёскивается на ристалище рынка, точно кровь или семя.

Когда-то Максу было довольно самого факта победы на этом ристалище – победы временной и неокончательной, после которой потребно ввязаться в новую драку, а потом снова, лишь бы не чувствовать над собой дьявольской плиты. Так соблазнительно – думать, что мир крутится вокруг тебя. Большего мужества требует признание: ты фигура в чужой игре, и её правила написаны (по)мимо тебя.

Беседа с Галтом дала понять – кусок промасленной холстины скрывает нечто выходящее за рамки липких мурашек, ночных кошмаров и кризиса среднего возраста мистера Третьего капитала. Доводы президента отдавали газетной конспирологией, однако так ли уж важно, как именно умер Брюс? Куда интересней, что вокруг трупа кружат гончие Замка: их должны занимать скорые выборы в Сенат, а вместо этого они озаботились розыском мнимых или реальных убийц «предателя Зовски». Эндрю ищет и боится найти. Притворная любезность, роскошные напитки, а за ними?

Можно оставить загадки до лучших времён. Да, можно. Кабы не «море» во внутреннем кармане пиджака.

«море» в доме покойника.

«море» и всполохи глаз президента.

«море» как символ Сопротивления.

Террористы, взявшие в оборот переиначенные идеи Бунтаря. Пророк обкуренных неудачников, увлечённый созерцанием ребуса жизни во взвеси забитого до отказа бонга. Основатель Коммуны Оврага, погибший в уличных столкновениях много лет назад. Персонаж городского фольклора, зачем-то помянутый хозяином Замка.

Бунтарь и Овраг. Бунтарь и Эндрю Галт. Бунтарь и «море».

3

Резь телефонного звонка. Совкая лампочка коммутатора. Третья линия, входящий с неизвестного номера.

Слушаю.

Мак, ты помнишь, как сэр Эдвард принёс Ховена?

Элла?!

А я помню, хорошо помню. Он тащил щенка за шкирку. Нашёл на заднем дворе, хотел отослать в питомник, но миссис Реард помешала. Сказала, что жес­токо лишать малыша дома, едва он его обрёл, и мистер Реард, этот чугунный человек, не смог отказать.

Куда запропастилась? Уже неделю тебя разыскиваю.

Тонкие пальцы миссис Реард лежат на перилах балюстрады, сэр Эдвард хмурится в щётку усов, Ховен вьётся у их ног. Хруст гравия на подъездной дорожке. Кубарем вниз, гав-гав, по парадной лестнице. Молодой господин дома. Прыгает, лижет руки, а ты уворачиваешься. Насупленный. Только-только выпустился и получил работу в конторе. Такой упрямец.

Диктуй адрес, я вышлю машину.

Ты бранишь Ховена. Миссис Реард улыбается, глядя на вас сверху. Скажи, Мак, ты закопал его у Реки, под вашим семейным деревом?

Да. Под ивой.

Грустное дерево для грустных времён.

Пожалуйста, назови адрес, я сам за тобой приеду.

Ни к чему.

Ты вернёшься?

Мне нужно увидеть… ещё раз.

Что?

Ты знаешь.

…но как?!

Среди вещей. Я собрала разбросанную одежду, пока ты отсыпался. Мак, откуда оно у тебя? Хотя постой, не говори.

Я был мертвецки пьян, Элл. Извини.

Тем лучше. Будь как будет. Сестра... Я думала, что, переехав, облегчу…

Это из-за болезни, верно? Нужен уход?

Можно сказать и так. Встретить себя больно. Как пробуждение. Или роды. Ты смотришь вокруг, но мир чужой, а ещё тебе совсем нечем дышать.

Ясно. Болеет не сестра, болеешь ты.

Кажется, нашла лекарство.

Отлично, Элл, просто отлично. Я оплачу лечение, не проблема. Мы все уладим, обещаю.

Только разок взглянуть…

Оно со мной, Элл. Я отдам его тебе, если это важно.

О, Мак, в тебе куда больше от матери, всегда знала. Но его нельзя отдать. Только получить.

Ты его получишь. От меня.

Я – уже получила.

Длинные гудки. Тишь небоскрёба. Нет, вот заныла глотка лифтовой шахты, хлопнула дверь, коридор заполнили голоса. Молли, да.