Полёт нормальный. Ответ Желткову

Мне 24. Читать я начала рано, в три года самостоятельно одолела пе­рвую книжку – историю про воробья, а в четыре написала собствен­ную – про медведя. В детский сад не ходила, меня воспитывала бабушка. Она была человеком удивительно решительным: в 65 лет вышла замуж за своего одноклассника и переехала в Москву. В тот момент я осталась предоставлена сама себе и погрузилась в увлечения – занималась скалолазанием, ходила в художественную школу, учила английский.

В школе мою мечту стать детским писателем не воспринимали всерьёз. Одноклассники смеялись, и тогда я решила, что попробую стать дизайнером. В шестнадцать лет уехала в Москву, чтобы готовиться к поступлению. Но в семнадцать неожиданно серьёзно заболела. В больнице, лёжа под капельницами, я за три дня написала пьесу – и именно она привела меня в Литературный институт.

После первого года учёбы мне пришлось взять академический от­пуск по здоровью. Я переехала на два года в Петербург. Это время легло в основу моего дебютного романа «Кем я хочу стать, когда вырасту», который сейчас ищет своего издателя.

Позже я вернулась в Литинститут и сегодня живу вместе с той самой бабушкой. По утрам я встаю почти в пять, чтобы писать, а потом готовить бабушке завтраки. Так и живём: она – моя тихая опора, я – её ранняя пташка-писательница.

С рассказом «Таракан» стала лауреатом 3-й степени «Довлатовского» конкурса короткого рассказа «Маленький человек в большом городе», проведёного «Тайными тропами» в прошлом году (№ 4/12).

Полёт нормальный. Ответ Желткову

«Любовь узнаётся по своим плодам».

Сёрен Кьеркегор. Дела любви

Недавно я подошла к своему молодому человеку.

– Я дочитала «Гранатовый браслет».

– Ну и как?

– Мне понравилось, – ответила и пересказала сюжетную канву. Он посмотрел на меня совершенно серьёзно.

– И на**я он это сделал?

– Кто?

– Желтков.

Я засмеялась.

– В смысле?

– Семь лет до***вался до женщины, которая его не любила, а потом просто застрелился. И это теперь считается подвигом любви?

Я уже открыла рот, чтобы начать спорить.

Он перебил:

– Подожди. Не отвечай.

Помолчал секунду.

– Я сначала сам прочитаю. Потом обсудим.

И почти сразу добавил:

– Пойдём лучше на выставку. Я хочу тебе кое-что показать.

Через несколько минут мы стояли перед стендом, посвящённым «Вояджеру-2» – маленькому космическому зонду, который почти полвека летит сквозь Вселенную. Его камеры давно отключены: энергии осталось слишком мало, чтобы тратить её на снимки. Он больше ничего не фотографирует, просто продолжает движение, уже далеко за пределами Солнечной системы. И, по расчётам учёных, будет лететь ещё миллионы лет. Меня почему-то поразило не расстояние, а одиночество. Маленький аппарат, который пересекает бесконечную темноту, продолжая свой путь даже тогда, когда вокруг уже почти ничего не видно.

Наверное, до встречи с ним я тоже была чем-то похожа на этот «Вояджер». Всё время двигалась вперёд. Училась. Писала. Переезжала из города в город. Посылала в мир свои сигналы и почти привыкла к мысли, что так, наверное, и выглядит взрослая жизнь: каждый летит по своей орбите, в полном одиночестве.

А потом оказалось, некоторые путешествия всё-таки можно продолжить вдвоём.

Т–00:01:00

Предстартовая готовность.

Все системы работают в штатном режиме.

Экипаж занимает свои места.

Т–00:00:30

Последняя проверка.

Последняя возможность отменить запуск.

Я открываю дейтинг-приложение.

Чтобы удалить.

Он открывает его потому, что сегодня снова одиноко.

Отмена запуска невозможна.

Т–00:00:10

Десять.

На одной фотографии – скалодром.

Девять.

«Ну хотя бы будет о чём поговорить».

Восемь.

Первое сообщение.

Семь.

Первый ответ.

Шесть.

«Завтра увидимся?»

Пять.

Встречаемся.

Четыре.

Через несколько дней мне уезжать.

Три.

Он покупает билет следом.

Два.

Ростов.

Квартира без штор.

Минус семнадцать за окном.

Один.

ПУСК!

Т+00:00:01

Земля остаётся где-то внизу.

Мы этого даже не замечаем.

Нам кажется, что мы просто встретились.

Что всё это ненадолго.

Что скоро каждый вернётся на свою орбиту.

Т+01 месяц

Экипаж выполняет программу полёта.

Мы ходим в пекарню за булочками.

Покупаем бананы.

Готовим ужин.

Смотрим кино на проекторе.

Я засыпаю на середине фильма.

Он молча выключает проектор.

Никаких подвигов. Только невесомость повседневности.

Т+02 месяца

Стыковка завершена.

Теперь у нас один холодильник.

Одна зубная паста.

Один адрес.

Мы ещё не произносили вслух, что живём вместе.

Но корабль уже перестроил траекторию.

Обратного пути нет.

Т+04 месяца

Экипаж продолжает выполнение миссии.

Полёт проходит в штатном режиме.

Мы спорим о книгах.

Гуляем.

Планируем выходные.

Т+05 месяцев

Внимание.

Зафиксирован отказ одной из систем.

Отказало моё тело.

Хроническое заболевание снова взяло управление на себя.

Кажется, корабль начинает терять высоту.

Т+05 месяцев 12 дней

Командир принимает управление.

Без тревоги.

Без героических речей.

Он делает укол.

Напоминает, что надо выпить лекарства.

Едет в аптеку.

Спит на больничном стуле, пока капает биопрепарат.

Каждое утро проверяет, как я.

Каждый вечер повторяет одно и то же:

«Справимся».

В журнале полёта такие действия не отмечают как подвиг.

Они называются иначе.

Поддержание курса.

Т+06 месяцев

Системы постепенно восстановлены.

Управление снова распределено между двумя членами экипажа.

Центр управления полётами сообщает:

Экипаж продолжает выполнение миссии.

Полёт нормальный. И он продолжается.

Возвращаясь с выставки, я снова думала о Желткове.

Не о его письмах. Не о гранатовом браслете. Не о сонате Бетховена.

Я думала о том, почему уже больше ста лет мы продолжаем называть эту историю одной из величайших историй любви в русской литературе.

Наверное, дело не только в Куприне. Мы вообще очень любим трагическую любовь. Нам нравится любовь, которую можно показать одним кадром. Одним выстрелом. Одним последним письмом. Одним самоотречением. Она понятна. Она эффектна. Она красиво заканчивается.

В этом, наверное, и заключается главная особенность трагедии: она оставляет после себя завершённый образ. Её легко пересказать. Легко превратить в легенду. Легко преподавать в школе. Гораздо труднее рассказать историю людей, которые прожили вместе сорок лет, потому что в ней почти не будет эффектных кульминаций. Она будет состоять из тысяч дней, внешне ничем не отличающихся друг от друга. Но именно в этих днях и проходит человеческая жизнь.

Мне кажется, литература вообще часто оказывается несправедлива к повседневности. Роман заканчивается свадьбой, а не сороковой годовщиной брака. Фильм заканчивается признанием, а не первым совместным ремонтом. Мы привыкли думать, что любовь существует в точках наивысшего напряжения. Хотя, если быть честными, большую часть своей жизни человек проживает вовсе не в кульминациях. Он живёт между ними. Мы почему-то гораздо реже говорим о любви, которая не заканчивается вовсе. О любви, которая просыпается в семь утра, потому что второму человеку нужно принять лекарства. О любви, которая знает расписание электричек, помнит пароль от «Госуслуг» и покупает именно те бананы, которые второй любит – чуть недозрелые. Такая любовь почти никогда не попадает в литературу. В ней слишком мало сюжета и слишком много жизненной рутины.

Наверное, именно поэтому вопрос моего молодого человека так зацепил меня.

Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку