Городок

Вновь начну с биографии (редактор настаивает). Из номера в номер она меняется в той же степени, что и содержание уже написанного романа: автор родился в Иркутске в 1990 году; около дюжины лет занимался политической журналистикой в одном крупном сибирский СМИ; с осени 2021 года – в эмиграции. Из Грузии в Сербию, из Сербии в Буэнос-Айрес, а затем в Патагонию.

Меж тем представленная в этом номере часть романа («Сентябрь» + второй акт пьесы «море») в черновом варианте была закончена ещё в 2020 году, в разгар пандемии, своеобычное отражение чего можно обнаружить и в самом тексте. Заметим тут же: романная «атомная лихорад­ка» была придумана задолго до, в нулевые, так что искать лобовых аналогий автор бы не рекомендовал, однако общий тон «Сентября», его раз-

меренная тягучесть, даже заторможенность, когда в отдельных главах действие практически останавливается, восходит к ситуации вынужденной изоляции и нарративной «паузы», характерной для первых шоковых локдаунов.

Радикальное усложнение, отличающее поздние части романа, в «Сентябре» проявляется лишь отчасти, всполохами, на уровне формальных решений отдельных эпизодов: стиль начинает блуждать, рыскать, зате-

няя сюжет, делая содержание «догоняющим» относительно формы, но представленный набор приёмов ещё не перерастает в стратегию, обнаруживая некоторую растерянность автора перед собственным материалом. Отсюда: чередование разных моделей диалогов и постоянная смена «ракурса», когда события показывают то «из головы» главного героя, то от третьего лица, а то и вовсе – от третьих лиц, чьи «голоса» беспардонно перебивают и рассказчика, и названного протагониста.

В этом тексте много взаимоисключающих точек зрения, искажений сознания, белых пятен и тёмных углов, и всё же в своей основе это религиозный текст, написанный из положения кризиса веры. Сомнению подвергается каждый догмат, но не само учение. Ещё нет.

Продолжение. Начало в № 3 (15) за 2026 год

Сентябрь

I would spread the cloths under your feet:

But I being poor have only my dreams;

I have spread my dreams under your feet;

Tread softly, because you tread on my dreams.

William Butler Yeats

«Я видел их. Лики с кирпичной кожей, испуганные глаза, а в них – подрагивающие, готовые взорваться зрачки с нестерпимо яркой радужкой: острова ужаса в озёрах снизошедшего на них откровения… Эти, первые, умирали в тот же день или на следующий, не приходя в сознание. Сгустки боли на дне котлована. Исходящие кровью, рвотой и всеми мыслимыми жидкостями. Переживая страдания, не поддающиеся нашему пониманию. Они кричали, да, как же они кричали... Впрочем, недолго. Они погибали в беспамятстве, ослеплённые, глухие, немые, будто проклятые всеми древними богами разом.

Мы думали, что причина в газовых карманах, что этот газ сродни радону, что нам следует тщательней изучить местную геологию. Работы замедлились, бригады копателей оснастили костюмами химзащиты. Однако смерти не прекращались. Мор стал беспричинным, всеядным, затрагивая даже и тех, кто ни разу не спускался в ямы. Одних болезнь убивала за несколько дней, а иных заставляла помучиться. Сперва у обречённых подскакивала температура, потом начинались чудовищные боли в мышцах, усугуб­лённые обезвоживанием, поносом, обширной эритемой – “атомным загаром”, как это стали называть впоследствии. На терминальной стадии отказывали жизненно важные органы. В графе “причина смерти” наши медики скупо писали “дыхательный паралич” или “сосудистый коллапс”. Мы всё ещё грешили на ямы, мы не могли и вообразить... Лишь когда число умерших перевалило за тысячу, нам стало ясно, что людей губит не газ, вернее, не он один.

В летописях говорилось, что топь много старше Городка, что она заняла юдоль задолго до Основания. Мы – колонисты, передовой отряд цивилизации, – шутили, мол, нам поручено изгнать Левиафана Великой войны. Наши инженеры разработали простой, дешёвый и быстрый способ: откачать воду промышленными помпами, а затем испарить в специальных машинах. В ходе этих работ образовывались тонны попутных отходов – пыли, совершенно безобидной на вид. По структуре она напоминала муку и легко рассеивалась даже от простого хлопка в ладоши, а уж когда поднимался ветер... Мы месяцами купались в иризирующих облаках цвета dusty rose. Пойдём припудрить носик, говорили мы, отправляясь на смену. Но вдыхая пыль, мы вдыхали смерть. Будучи хроническим аллергиком, сам я уцелел только потому, что появлялся на объектах редко и всегда в респираторе.

После третьей волны мора работы по осушению свернули. Мы погрузили пыль в самосвалы, отвезли к могильнику и запечатали десятиметровым слоем бетона.

Несмотря на все трудности, отвоёванные у болот гектары было решено застраивать. Казалось, Левиафану больше нечего нам противопоставить. Мы знали, что газ на дне старых котлованов смертелен. Мы знали, что смертоносна и пыль, оседающая после выпаривания. Но вот чего мы не знали: сама земля Оврага, вольно или невольно поруганная нами, была и судьёй, и приговором. Топь отступила, оставив уродливую равнину, где каждая песчинка дышала незримым ядом. Отрава была всюду: в иле и песке, в испарениях почвы и утреннем тумане. И причиной, по которой яд попал в атмосферу, пролился дождём и впитался в кожу наших детей, оказались мы сами – поверившие, что Левиафан пал. О, как наивны мы были тогда, на заре наших бедствий».

Из книги «Атомная лихорадка современности:

проклятие или заслуженная кара?»

Глава IX

1

Когда раненый, околдованный вьюгой,

Экстазом тьмы, отражением отражения,

Бежит, маясь, алой накидки край алча,

Последний раскат исступлённо стихнет,

Луна, устрашась, шмыгнёт, а йог смолкнет,

Я к себе евнуха (безропотного единоверца) вызову,

Себя единожды омыв тлетворной верой,

Единогласным твоим «ы» возвышусь,

Твёрдо возьму осквернённый евнухом меч,

Сражу его роковой десницей – царственный еретик.

2

Макса окружали мертвецы. Родители, Ховен, Элла Каям, а теперь вот и Бунтарь, который зачем-то воскрес и моментально стал «наиболее разыскиваемым ублюдком по обеим сторонам Реки». Зачем-то. Воскрес. Прихоть? или так задумано? Ещё одна вопрошающая беседа, сродни тем, что он вёл над вбитым в шоссейный отбойник телом Эдварда Реарда, мешкообразным трупом Элл, влажным земельным скатом на могиле Ховена. Разница между теми мертвецами и этим заключалась в том, что Бунтарь ответил Максу. Единственный из всех.

Его «море», одно и другое. Картина на замусоленной тряпке и первый акт пьесы на кипе лохматых, пожелтевших от времени листов. Пьесу мог написать только Джон Райн, и он же подложил рукопись в пентхаус Макса. Как он проник в хорошо охраняемый жилой комплекс башни «Р-Корп»? Неважно, проник и проник – до Макса эта простая истина открылась Брюсу Зовски, и подобное знание имело ценность и цену. Бунтарь витал над Городком вестником смерти, а возможно, и сам был под стать Костлявой.

Эпидемия самоубийств, по версии таблоидов; череда спланированных убийств, по версии Замка и СКГ: первое казалось злонамеренной газетной блажью, второе – логическим конструктом с опорой на зримые факты. В квартире Зовски нашли «море» Бунтаря, значит, Бунтарь и есть убийца. Разумно? Вполне. ¿Вполне? Эндрю Галт врал напропалую, а Хэнк Дорф рассказал едва ли четверть правды. Это очевидно. Как очевидно и то, что Эллу Каям убил не Бунтарь. Её убило «море». Комиссар не видел, какой она была за миг до шага в шевелящуюся джазовую ночь, не слышал, что она говорила о снах, не знал, как грезить наяву. Для него смерть экономки – случайный эпизод. Аномалия. Пустышка.

Картина подвела Эллу Каям к суициду, а Макса Реарда – к тарану Бури в ребяческой попытке разрубить узлы жизни à la последний герой боевика. Этого Дорф тоже не знал, этого не знал никто, кроме Макса… и Бунтаря. Воскресший пророк не убивал, он просто являл людям изнанку их жизней. Они получали «море» и уходили в свои сны. Потому что видели. Потому что поняли. Аномалия – это Макс Реард, человек, отказавшийся умирать.

В «море» Бунтаря было столько порыва, огня, а ещё – тоски, происходящей от разума, смелого до безрассудства и ясного, как слеза. Разума, не способного на коварство. Этот человек мог ненавидеть, но был не из тех, кто бьёт исподтишка. Творец, не палач. Бунтарь был мёртв и был жив. Бунтарь убивал, но не был убийцей. Бунтарь был Вестником, и он же помог Максу сбежать от услужливо приотворенных окон и щербатой ухмылки Пустошей. В сущности, Бунтарь был никем и был всем.

3

В начале месяца акции «ЗовИндастрис» пробили-таки мусорный уровень, поставив компанию на грань разорения. В Совете директоров прогнозируемо не оказалось никого, обладавшего хотя бы и долей ухватистости Брюса Зовски. Макс вышел к правлению с ультиматумом: он выкупает холдинг, берёт на себя все кредитные и судебные издержки, выплачивает топам солидный бонус, а взамен холдинг переходит в его безраздельную собственность, причём доли миноритариев выкупаются с преимущественным правом, а само акционерное общество вливается в корпоративную структуру «Р-Корп» как стопроцентная «дочка», меняя название и обрубая всякую преемственность с прежним руководством.

Администрация не стала препятствовать сделке, а конкуренты не смогли перебить цену мистера Третьего капитала. Он был богаче и напористей их. Они торговались и предлагали топам партнёрство, а Макс просто скупал жадных гадов на корню. Он не нуждался в партнёрах. Он платил миллиарды и обременял себя миллиардными же долгами, но то была цена монополии. Финансовые потери можно нивелировать за пару-тройку лет, и сделка окупится многократно, ведь отныне империя Максимилиана Реарда сможет негласно манипулировать ценами на рынке цветных металлов.

Это была победа: тотальная, безоговорочная и ненужная. Если бы Макс провернул такое пятнадцать лет назад, он бы побежал к отцу, надеясь увидеть одобрение в его холодных глазах. Десять лет назад он бы отправился на семейное кладбище и бродил там до заката, наблюдая бронзу дубов, слушая ветер в просторных кронах, вспоминая прикосновения маминых рук. Пять лет назад он бы, не мудрствуя, отчалил в любимый бар и надрался с каким-нибудь фолк-гитаристом, допиваясь пивом до джина и джином до пива… Теперь же ему было всё равно. Ни радости, ни удовлетворения, ни даже привычного мужского злорадства, что всегда сопровождало победы над сильными мира сего. Да и в чём она, победа? Лишнее подтверждение, что он самый ловкий шимпанзе в зоопарке. Держи банан.

Жизненные цели, годами считавшиеся первостепенными, вдруг потеряли всякое значение, потускнели, выцвели, стали прошлым его души. Он менялся и вместе с тем оставался прежним – человеком, задающим вопросы, человеком, отказавшимся умирать. Он вкатился в сделку на инерционной смеси инстинк­та и профессионализма. Он провернул дело, нигде не ошибся, ничего не упустил. Он всё ещё был мистером Третьим капиталом, а по итогам года имел все шансы стать мистером Вторым. Он был на вершине: чемпион, делец, мастер. А ещё он упёрся в потолок. Нет, в плиту. Ту самую. У неё, как у холма из старой песни, не было и не могло быть вершины.

4

(Звук, похожий на затяжное путешествие пенопласта по стеклу. Литавры. И вновь: что-то истошное, как вой циркулярной пилы. Обрывается оргазмической нотой. Литавры.)

Баритон с коньячным отливом:

«Слушайте “Гул”, остальное фрикция».

(Пауза.)

«Мы снова в эфире, у микрофона Виктория Бацман и Альфред Хворостовский. О чём бишь мы говорили?..»

«О скором падении режима Галта. (Смеётся.) Впрочем, большинству наших слушателей уже не до смеха. (Вздох.) Им впору горевать. И готовиться».

«К чему же, Альфред?»

«Процитирую себя же (с менторской самоиронией): мы находимся на пороге качественного сдвига в массовом сознании. Люди устали терпеть и бояться. Мы не можем с точностью предсказать, когда этот психологический – даже тектонический – сдвиг перерастёт в экспансивный рост протестной активности, однако можно с определённой уверенностью говорить, что ближайшая политическая развилка коррелирует с датой рассмотрения законопроекта Алекса Кенди об отмене чрезвычайного положения».

«Иными словами, вы ожидаете некоего протестного всплеска ещё до выборов в Сенат?»

«Всплеск – это неподходящее слово, Виктория, от него веет уборной. (Грудной смех, сопение, протяжный выдох-вздох.) Это будет не всплеск, а именно что сдвиг – не скажу революционный, но потрясающий основы определённо. Предвидя его, в некоторых кабинетах уже начались разговоры о, как бы это сказать… превентивном принуждении граждан к послушанию».

«Соцопросы не подтверждают ваших слов, Альфред (полемично). Рейтинги консерваторов хуже некуда, а вот поддержка президента Галта все ещё впечатляет. До исторических вершин первого срока, конечно, далековато, и тем не менее...»

«И тем не менее мы вступили в период радикального пересмотра всей властной конструкции. (Жуёт губами.) Полагаю, для вас не будет откровением, если я скажу, что замеры госсоциологии лживы чуть более, чем полностью. Люди дают прогнозируемые ответы на программируемые вопросы».

«В этом месте любой скептично настроенный журналист сказал бы, что ворчание на кухнях – это одно, а realpolitik – совсем другое. Люди боятся повторения “Тельца”».

«Их можно понять (сочувственно). Каждый вправе ждать от властей заступничества и гарантий безопасности, однако если взглянуть на ситуацию ретроспективно, мы поймём, что Администрация полностью обанкротилась на поприще борьбы с террором. (Пауза.) Впрочем, эти доводы имеют вес, будучи высказанными с позиции разума, я бы даже сказал – с позиции гуманизма. Это рассуждения здоровых людей, но они неприменимы к резонам, которыми руководствуется Замок. Там мыслят в совершенно иной парадигме».

«Что вы имеете в виду?»

«Противостояние между Городком и Оврагом… м-мм… играет Администрации на руку».

«Вы намекаете...»

«Я поясню. (Шебуршание, скрип кресла.) Страх – сильная электоральная эмоция. Но кто из года в год её эксплуатирует? (Возвышая голос.) Кто паразитирует на лозунгах борьбы с террором? Будь я президентом (пауза, короткий смешок) …так вот, на месте кукловодов Замка я бы всеми силами оттягивал день “окончательного решения” вопроса Оврага».

«Разве теракты не подрывают доверие к президенту?»

«Отнюдь. (Кашель, кряхтение.) Боязнь остаться без защиты превалирует над недоверием к защитникам – так было до последнего времени, и это работало, если под “работало” мы понимаем цементирование политической арены. Теперь ситуация меняется, близится тот самый сдвиг – он ещё не произошёл в головах большинства, но для профессионалов его симптоматика явнее явного. Здесь мы переходим к практике. Либералы Кенди доносят простую, но очень важную и своевременную мысль: для Городка, для каждого его жителя, засилье силовиков, коррупция и чрезвычайщина Галта представляют бóльшую угрозу, чем взрывы, чинимые Сопротивлением».

«Вы с этим согласны?»

«Отвечу словами президента Сэма Клинта, последнего великого республиканца Городка: “Тот, кто отдаёт свободу за безопасность, не получает ни того, ни другого”».

«На этой многообещающей ноте мы уходим на рекламу...»

(Пауза.)

Баритон:

«“Гул Городка”, смешать, но не взбалтывать».

(Пауза. Шипение.)

Голос в звонкой эфирной тиши:

«Мы вынуждены прервать “Четверг Хворостовского” для экстренной новости. Марк Кисаян, популярный журналист и бывший совладелец Пятого канала, найден мёртвым в собственном доме. Тело обнаружила гувернантка. Причина смерти неизвестна. Тело доставлено в Окружную больницу Холмов для вскрытия и экспертизы. По свидетельствам родственников и коллег, в последние месяцы Кисаян боролся с затяжной депрессией. Источник в следственных органах сообщил “Гулу”, что из его дома изъято большое количество алкоголя и наркотиков. Пресс-служба Пятого канала не комментирует произошедшее. В Администрации на запрос нашей редакции сообщили – цитируем: “Президенту не докладывают о самочувствии частных лиц”…»

«Причина смерти неизвестна». Неизвестна журналистам или неизвестна Замку? Неизвестна Бунтарю или просто – неизвестна. Алкогольная интоксикация, несчастный случай, (само)убийство? Каждая версия имела свои за и против, аргументы и контрдоводы, свою мифологию.

Судьба. Возраст. Окно. Пустота. Месть.

Родители. Ховен. Элла. Бунтарь. Кисаян.

Хладный легион на страже невещих снов Макса Реарда. Хлеб смерти. Black Hole: матовая, равномерная, утробная. Утягивающая в себя всё и всех – понимание этого бьётся в основании гортани, подобно бесноватому лаю, предвестнику Бури, или бешеным скачкам оленя, для которого незримый ещё пожар так же реален, как монотеистическая кровожадная сила в сознании некоторых двуногих. У холма нет вершины, у плиты – края, а у бездны – хозяина, ведь суть её Havoc.

Глава X

1

В Городке наступало то самое время, и мысли о смерти были не более противоестественны, чем листопад, звездопад и другие явления колдовского перехода в лимб. Телесное и духовное равно очищалось от всего привнесённого, а затем, насладившись мигом исповедальной ясности, отдавалось сорту бессмертия, что приходит по следу первого заморозка, устилая горизонт искрящимся макинтошем. Небесный аквамарин становился выше, тени обретали выверенную остроту, а чувства натягивались в грудной клетке струнным ладом – не тем, что рвётся от вожделения грубых рук, но тем, что звенит в чутком прикосновении, стонет и смеётся, радуется и плачет, негодует и парит, – словом, уже не требует слов, но ждёт музыки, что будет кружиться, словно птица; ждёт дороги, убегающей вдаль сквозным аккордом; жаждет танца в том краю на краю, где тебя оставит грусть, а утраты забудутся на пути, который не найти.

В такие дни Максу хотелось кричать, ведь только крик мог вместить смятённую пучину переполнявших его страстей, и вместе с тем испытывал тягу к молчанию – изгойскому, подобно обету монаха, способному приблизить понимание сути вещей и являвшему род насмешки, скрывающей concavitas глухонемого стона. Метания запальчивой деятельности и погружение в летаргию – невыносимый стазис, equilibrium, отведённый тем самым дням: финальному гала-концерту под аккомпанемент похоронного марша, сусальной пляске дверей крематория, когда в каждую следующую секунду может произойти всё что угодно, но не происходит ничего, и время растягивается, запечатлев мысль, что сам он, если бы захотел, мог остаться здесь навсегда, так быстро вибрируя внутри себя, чтобы зависнуть пчелой над патокой гибнущего лета.

Таков был сентябрь в Городке, и проживая его, Макс Реард проживал неосуществлённую смерть, угадывая проступающую за ней тень ноябрьской литургии.

2

Лимузин катил в направлении оперы «Хауст», на Вечер памяти жертв теракта в «Тельце». Третья годовщина. Напыщенная благотворительность. Меценатство. Тягота. Не прийти – равносильно плевку в отцовское наследие и то немногое, что ещё можно уважать в себе самом. Не прийти – значит оставить сделку по «ЗовИндаст» без должной смазки. А смазывать предстояло аж целую дирекцию Вечера, состоящую из симпатизантов Алекса Кенди. Влиятельный сенатор и его свора неустанно атаковали крупный бизнес – Макс Реард был для них чем-то вроде жупела. Месяц назад он сцепился с людьми Кенди на заседании Промышленной лиги, когда нанятые партией юристы попытались утопить сделку в антимонопольной казуистике. Не вышло. У «Р-Корп» законники были не хуже, к тому же на стороне мистера Третьего капитала играли сами члены Лиги: кто за деньги, а кто и за принцип – наступлению левых противились многие.

В этот раз Макс решил не давать шакалам повода. Его неявку на Вечер (осенённый лицемерным единением перед общей бедой) могли расценить как демонстрацию или, того хуже, знак небрежения к жертвам теракта, что наверняка обернулось бы кампанией публичного остракизма. Нет уж, спс, наживку он глотать не стал, даже если для этого треб высид пару нудн час в окружен потных физио, преисполнен ЧСВ.

А вот и она – опера «Хауст», краса и гордость Городка. Здание умело вписано в модерновый ансамбль из небоскрёбов, стеклянных оранжерей, перекрёстков, чей симметричный контур подчёркивает классическую стать постройки начала прошлого века. Под мраморной колоннадой чинно прохаживаются мужчины во фраках и женщины в шуршащих вечерних туалетах. Промеж интригующих ниш, украшенных героями на постаментах, можно различить капельдинеров, похожих на межевые столбики, расставленные один к одному, в ожидании взыскательной публики. А ещё выше, под густым янтарём неба, вобравшим ночные краски, точно мыльный люминесцентный пузырь, – гарцует колесница о четырёх буланых жеребцах. В левой длани возницы упряжь – он понукает жеребцов, правая сжимает пику, увенчанную бронзовым штандартом: извечная схватка змеептиц.

Наутюженная дверца лимузина... каблук, шаркающий по сивому кордиту брусчатки... воздух сухой, холодный... вдох полной грудью... выдох в лицо напомаженного пидораса преклонных годов... быстро, не здороваясь, под колоннаду... маски корчат рожи, непристойно, пародируя не оперу, но оперетку... да-да, здравствуйте... как живёте, караси, ничего себе, мерси... пальто долой... будьте так любезны... спасибо... наэлектризованная пена холла... мимо, в укромную тень алькова... лопатки такие белые, такие острые... из спины должны вырастать крылья... иноходь ягодиц... платье цвета венозной крови... глубокое заднее декольте... уходит... как жаль... нет, не жаль... мимо, всё мимо... окуклиться в закрытой ложе бельэтажа... молча, упиваясь собой... эхо шагов на винтовой лестнице... пятна света на волнообразных ступенях... ни одной современной лампы… рисовка... Городок любит старину, прошлое, Отцов... миражи... винное платье в черноте грота... её платье… первый звонок... как много одиноких мужчин, это необычно... безликие... наблюдают... угловая ложа, наконец-то... лакейская невесомость задвижки... спасён.

Макс ступил в ложу и сразу понял, что он здесь не один. Вполоборота к нему сидел высокий осанистый мужчина с волевым кантом головы, плеч, торса – их словно высекли из цельной породы и выставили в числе главных украшений вечера. Поза мужчины была раскована, вальяжна – закинув ногу на ногу и подперев голову рукой, согнутой в локте. Макс закрыл за собой дверь. Гость выпрямился на упругих ногах атлета и улыбнулся, без лишнего актёрства, с отработанным выражением добродушия на красивом лице. Его равномерный загар, большие светло-зелёные глаза и волосы цвета созревшей пшеницы производили впечатление правильности, уверенности и… чего-то ещё, вызывая желание щёлкнуть это что-то по носу.

Усмехнувшись собственным мыслям, Макс вяло пожал мускулистую, словно только-только выпустившую эспандер ладонь и уселся, давая понять, что грубое вторжение на территорию мистера Третьего капитала воспринято по-деловому. Сложить два и два: организацией Вечера занималась дирекция, рассадкой заведовала она же – значит, предстоящий разговор не был случайностью или экспромтом. Их свели намеренно, причём так, чтобы Макс не знал о «соседе» заранее. Угловая ложа обеспечивала беседе известную приватность, но не делала тайны из неё самой, напротив – в их сторону уже пялилось несколько объективов, а в партере то и дело мелькали вспышки фотокамер. Уйти, хлопнув дверью, было нельзя – оскандалишься.

– Признаю, вы умеете навязать своё общество, – Макс смерил гостя насмешливым взглядом. – Что ж, пользуйтесь, раз пришли. Второго такого шанса я вам не предоставлю.

– Вы не из тех, кто даёт вторые шансы, а я – не из тех, кому они нужны.

Сенатор Алекс Кенди оскалился роялем хромированных резцов, и Макс поймал себя на мысли, что президент Городка и его политический недруг схожи в главном – их обоих следовало удавить ещё в младенчестве.

3

– Мистер Реард, позвольте говорить начистоту?

– Сомневаюсь, что вы на это способны.

Кенди вновь улыбнулся. Похоже, раздражение собеседника ничуть его не смущало.

– Долгое время мы находились по разные стороны баррикад, – сенатор говорил небрежно, как о чём-то само собой разумеющемся. – Я подразумеваю не себя лично, но партию в целом, и это одна из тех неприятных идеологических догм, над которыми я не властен. Замечу, любая идеология дидактична, в особенности если подходить к ней с позиций пуританской морали. Для вас мои слова вряд ли станут открытием, но я всё же считаю важным подчеркнуть: трения между либералами и «РеардКорп» не нужно воспринимать эмоционально. Раньше мы исходили из постулата, что весь крупный бизнес так или иначе поддерживает Замок и что президент действует если не с явного, то по крайней мере с молчаливого одобрения воротил вашего уровня. Теперь же...

– Дайте-ка угадаю, – перебил Макс. – Теперь времена изменились, и вы разглядели в воротилах моего уровня потенциальных спонсоров?

– Не так банально, – Кенди рассмеялся: громко, естественно, бесстыдно. – Времена и вправду изменились, и мы бы хотели... Нет, выражусь иначе… – сенатор чуть придвинулся к Максу, – рассчитываю, что мы – вы и я, мистер Реард, – сможем перешагнуть через прежние трения ради конструктивного взаимопонимания.

– «Р-Корп» принципиально вне политики, – отчеканил Макс. – Консервы услышали от меня то же самое. Я не имею обязательств ни перед вами, ни перед Администрацией, и меня это устраивает.

– Забудьте о деньгах. – Улыбка медленно сползла с красивого лица. – Мы не столь наивны, чтобы требовать от вас торговли принципами. Признайте, однако, что в свете последних событий эти ваши принципы – удобная отговорка.

– К чему вы клоните?

– А разве не очевидно? – Кенди перестал изображать светского хлыща. Теперь перед Максом был хищник: голодный, злой, готовый на многое. – Замок устраняет оппозицию. Брюса Зовски казнили за помощь нашей партии на прошлых выборах, а Марк Кисаян поплатился за разглашение придворных секретов – вышедший в тираж алкоголик слишком много знал и был ненадёжен.

– Знал да помалкивал, – пробормотал Макс.

Хохот, брань, подгнивающие зубы, рыскающий хоботок мухи...

– Знал и вдруг помер от перепоя, очень кстати, – сенатор мотнул роскошной шевелюрой. – Замок пересёк черту. Раз политических врагов можно убирать без суда и следствия, значит, можно вообще всё. Неприкасаемых нет.

– Кажется, начинаю понимать, – Макс говорил негромко, но так, чтобы каждое слово било в цель. – Вы боитесь, Кенди. Вам нужны не деньги, а защита. Я прав?

– Да будьте же вы умнее, Реард, – (само)взвинчивающаяся скороговорка. – Речь не о вас и не обо мне, хотя спору нет, после убийства Зовски я хожу с мишенью на спине, а это, знаете ли, не самое приятное ощущение. В Городке начался финальный матч – матч без правил. Вы можете не любить нашу партию, но после того как они разделаются с нами, настанет ваш черёд. Независимый капитал – угроза для Галта. Убийство Зовски – это не исключение, не случайный эксцесс, целенаправленный террор, вот что это. Сейчас вы не враг Замка, но и не друг, а мозг стареющего диктатора уже не вмещает сложной картины мира. Выбор прост – быть с нами или разделить судьбу Зовски. Мы или они, свобода или рабство, жизнь или смерть. Так выбирайте, мистер Реард, и выбирайте быстро, ведь парить над схваткой этаким горделивым чистоплюем больше не выйдет.

4

Вибрирующая трель поверх разноголосицы. Второй звонок. Величавый хрусталь люстры истлел изнутри, отдав потолочный свод в распоряжение не окончательной ещё темноты. Зал наполнили звуки: вечерний прилив, шелестящий по влажной гальке в свете сотен карманных лун. Партер неясно клубился, напоминая ту часть речного пространства, что начинается сразу за прибрежной мелкотой и уходит к завесе звёздного ковчега…

Алекс Кенди, лев либеральной идеи, вожак инфантильных, откормленных юнцов и профукавших собственную молодость университетских интеллектуалов. Самец в тёмно-синем костюме с золотой строчкой на отворотах. Что он знал о настоящем выборе? Слышал ли он, как дождь вымывает из грозовой симфонии память о человеке – тёплом и страдающем минуту назад, исковерканном и хладном мгновением позже? Видел ли он, как Буря рассеивает и стирает всё, что люди в наивности своей почитали святым? Думал ли он о том, что такое «море»?

Макс Реард посмотрел сенатору в глаза и произнёс:

– Даже если на секунду вообразить, что я разделяю домыслы относительно причин смерти Зовски и Кисаяна – хотя это не так, – мне все ещё неясно, что конкретно я должен выбрать, учитывая тот самоочевидный факт, что «Р-Корп» не занимает ничью сторону, и сам я – ни на чьей стороне.

– Невозможно быть ни на чьей стороне, когда тебе приставили нож к горлу, – Кенди бросился в новую атаку с пылом заправского ухажёра. – Повторю, альтернативы нет. Мы или они, нож у горла или перцовый баллончик в собственных руках. Что вам больше по нраву, мистер Реард?

– Предпочитаю не попадать в тёмные переулки.

– Сегодня весь Городок – такой переулок. Фонари погасли, а небо в тучах.

– Живописно, – Макс сухо усмехнулся. – Но давайте внесём ясность: какого рода помощь вам нужна?

– Наша просьба – именно просьба, дружеская, исходящая из общности интересов, – донельзя скромна и заурядна.

Алекс Кенди вновь сменил личину, обернувшись ушлым устроителем нелегального покерного турнира для миллиардеров.

– Как вы, должно быть, знаете, – продолжал он, теребя стрелку на брюках, – через три недели в Сенате будут рассматривать закон об отмене Чрезвычайного положения. У либералов не хватает голосов. Для победы нам нужно переманить нескольких часовщиков из числа вменяемых. Наши доводы они слушать не станут. Партийная дисциплина не способствует межфракционному альянсу. Требуется посредник, человек со стороны. Кто-то влиятельный – тот, кто скажет им, что режим ЧП себя изжил, что для экономики выгоден разворот к устоявшимся демократическим институтам, что эти институты завещаны нам Отцами и попраны Эндрю Галтом.

– И вы полагаете, что этот человек – я?

– Вы, мистер Реард, создаёте разницу. Критическую разницу. – Кенди сжал и разжал кулаки. – Если вы поддержите законопроект, пусть даже и неформально, в кругу своих – например, на ближайшем заседании Лиги, – это покажет, что Капитал готов к переменам. Правление Галта безбожно затянулось. Среди бизнесменов, партийных боссов и бюрократии зреет недовольство. Однако элиты созревают медленно. Непозволительно медленно. Мы подтолкнём их. Мы разрушим заговор молчания, основанный на страхе перед репрессиями.

– Не думали, что этот заговор, как вы изволили выразиться, имеет в своем истоке куда более сильный страх? – поинтересовался Макс. – Страх анархии, страх потерять всё. Воротилы моего уровня привыкли хеджировать риски. Они понимают, что падение Галта вызовет подъём таких сил, на чьём фоне Сопротивление сойдёт за кружок пацифистов.

– А хоть бы и так, – не стал спорить Кенди. – Препарирование страхов элиты – дело будущего. Наша сегодняшняя задача куда проще: спеленать маньяка, избавившись от ножа у горла.

Макса захлестнуло резкое, крикливое, непонятно откуда взявшееся ощущение – оно напоминало приступ мигрени, но прорастало не в черепной коробке, а где-то на уровне солнечного сплетения.

– Послушайте, Кенди… – голос Макса сделался хриплым, разом сев на два тона. – Я не фанат Чрезвычайного положения и не прочь его отменить, но это в теории, а практика заключается в том… – Макс провёл ладонью по лбу; пальцы одеревенели, будто их сунули в ледяную воду, – что ваш законопроект не позволит президенту баллотироваться на четвёртый срок. Этот документ – тот же нож, и он приставлен к горлу самого Галта. Вы это понимаете, я это понимаю, он это понимает...

Он понимает? Понимает ли он? Что он понимает? Он что? Он? О-о-о...

– Мистер Реард, вам дурно?

– Нет... Порядок.

Макс несколько раз моргнул. Приступ миновал. Погано, раньше с ним подобного не случалось. Впрочем, раньше с ним не случалось много чего. Смертей, снов, «моря».

– Возвращаясь к нашему плану... – начал было сенатор, но Макс его опередил:

– С моим участием или без, закон не пройдёт.

– Уверены?

– Абсолютно.

– Полностью разделяю ваше мнение, – Кенди подмигнул собеседнику с видом опытного шулера. – Администрация сделает всё, чтобы сорвать голосование.

– Иными словами, на победу вы не рассчитываете. – Макс промассировал вис­ки, изгоняя остатки тошнотворной мути. – Тогда зачем вам я?

– Власть в Городке сменится не в результате выборов. Прискорбно, но такова политическая данность, – Кенди говорил бойко, знакомо жонглируя риторическими конструкциями. – С другой стороны, лучше страшный конец, чем ужас без конца, не так ли? Как я и сказал, мы начали финальный матч. Наступление в Сенате – его важная, но далеко не единственная часть. Замок будет обороняться: грубо, оголяя фланги, дискредитируя себя в глазах истеблишмента и горожан. Городок должен поверить в нашу победу, и когда Галт её отнимет – а не сделать этого он не сможет, – мы захлопнем ловушку.

– Ловушку?

– Не будем опережать события, мистер Реард, – Кенди сложил кисти рук домиком, нечаянно вторя тому, чьё место так жадно желал занять. – Матч будет долгим и не обойдётся без импровизаций, в том числе на тренерском уровне. Скажу одно: мы готовы к действиям Замка и не оставим их без ответа.

– Смута, – ровно произнёс Макс. – Вы готовите смуту.

– Ваши слова, не мои.

– Фальшь. Даже приход сюда, под камеры. Вы используете не только меня, но и память о вашем покойном брате. Не отрицайте.

– Использую, – кивнул сенатор, – но это не значит, что моё предложение лживо. Выберите сторону, мистер Реард, иначе её выберут за вас.

5

– Я вас недооценил, Кенди, признаю. – Макс стиснул челюсти. – Политические интриги – не мой конёк...

– Чего нельзя сказать про меня и Галта, – иронично закончил фразу сенатор. – Вы ведь это имели в виду, мистер Реард?

– Неважно.

– Знаете, Макс, в детстве нам с братом нравилась одна и та же сказка, – Кенди говорил мягко, почти ласково. – Родители гасили в нашей комнате свет, и мы забирались под одеяло. Я светил фонариком, а Роберт читал вслух. Эта была сказка про Дракона – страшная, но с хорошим концом. Рыцарь побеждал чудовище, спасал принцессу, а потом все жили долго и счастливо. Однако мы, я и Роб, любили историю по-разному. Ему нравилось воображать себя рыцарем, храбрым парнем с добрым сердцем, которому достаётся и принцесса, и королевство. Меня же пленяла провидческая сила, заключённая в главном сюжетном твисте. Я её не вполне осознавал, но уже осязал своим чутким детским воображением. Сказать, в чём там фокус?

– Как хотите.

– Дракона можно было победить лишь одним способом – став Драконом самому, пускай и на время. Затем мы выросли, и Роберт, этот белый рыцарь Городка, люто поплатился за идеалы молодости. Я же понял...

Макс Реард так никогда и не узнает, что понял Алекс Кенди. Рот политика начнёт открываться, но слова замешкаются, не успев преодолеть расстояние между импульсом нейронов в мозгу и пространством за пределами глотки. Начатая было фраза оборвётся стрёкотом третьего звонка, свет в зале фатально погаснет, ему на смену придёт лишь кончик дирижёрской палочки за миг до ликующего вступления духовых, однако роль последних в этот раз будет отведена оркестру из другой оперы. Темень партера расцветёт бутонами злых шутих, и Макс, сидящий в угловой ложе бельэтажа, успеет осознать, что шутихи именно злые, успеет подумать о саркастичном преображении затасканного оборота «из другой оперы», успеет увидеть, как вспыхивают фосфорические полусферы, в чьём болезненно-алом мерцании внутренности зала как по щелчку прирастают ожившими статуями во фраках, с длинными, плюющимися огнём палками в руках.

Воспоминание об этих встреченных в холле, на лестнице и в коридоре манекенах (чересчур многочисленных, беспокояще неотличимых) пронзит Макса одновременно с чувством, на этот раз не крикливым, но в полной мере отражающим слово «вопить», с тем чтобы слиться в нечто зияющее, маркирующее нераспознанные знаки сигнальной системы (теперь переключённой в режим «свистать всех наверх») и заполнить голову ясным, а оттого ещё более устрашающим знанием: он упустил шанс на спасение, так своевременно предоставленный природным чутьём. Он подумает о глаголах «встать», «бежать», но в этот момент сенатор Кенди захлопнет свой щедрый на предложения рот, взглянет на собеседника круглыми и пустыми, точно обратная сторона луны, бельмами и рухнет навзничь, сражённый жужжащей молнией, брошенной из соседней ложи. Стробоскоп теней не сможет укрыть высокую фигуру с парящими фалдами – коршуна, лишённого глазниц, чей клюв, оказывается, умеет метать смертоносные зарницы.

И всё же Макс успеет встать, успеет склониться над распростёртым телом, не понимая в точности, есть ли в нём пульс, дыхание и жизнь, видя отвратительное пятно, пожирающее изысканную ткань жилета с неизбывностью первого заморозка, успеет поднять глаза на картонную безопасность ложи и разглядеть, как с галёрки срывается нечто тёмное, грузное, ничем не напоминающее то напомаженное и болтливое, встреченное им у дверей оперы получасом раньше. Он даже успеет вновь оказаться на ногах и, поборов тик в правом веке, метнуть взгляд сквозь пароксическую судорогу партера, успеет хлебнуть жидкого ужаса, бьющегося о стены отнюдь не звёздного ковчега, ныне превращённого в братский склеп, успеет остолбенеть, не в силах отождествить себя с отчаяньем людей внизу, а ещё успеет понять, что коршунам во фраках противостоят другие, по виду такие же, но действующие в контрапункте с ними.

Наконец дверь ложи слетит с никчёмных лакейских петель, впуская пернатую четвёрку с балаклавами вместо голов. Макс Реард бросится вперёд, полный комиксовой решимости заслонить поверженного сенатора, и будет сбит расчётливой подсечкой. И перед тем как мистер Третий капитал провалится в бордовое инобытие, отправленный туда хлёстким ударом приклада промеж глаз, он увидит развенчанного ангела в платье цвета винного оцта, стоящего в коридоре, спиной к нему, а под занавес, за секунду до, услышит чьи-то ехидные слова: «Нелегка у моряка работа, не ровен час взмокнешь от пота».

Глава XI

Выдержки из досье, собранного информационным отделом «РеардКорп».

Ключевые слова: «Овраг», «Сопротивление», «Атомная лихорадка».

1

Летопись Оврага – это летопись нашего общего поражения. Первого крупного поражения человечества со времён Великой войны. Поймите, я не оправдываюсь – у любой вертикальной системы рано или поздно случается кризис роста, и наш кризис пришёлся на Овраг. Мы думали, что способны на всё; к такому выводу нас подводила сама история – столетия бурного экспансивного развития. Процветания. Гегемонии. Вне конкуренции, без какого бы то ни было серьёзного противодействия. Одни во вселенной, окружённые Пустошами и Бурями. Неподсудные. Непогрешимые.

Разве не так?

Городок страдал от перенаселения, буквально-таки распираемый изнутри, а Пустоши не пускали нас вовне. Оставался Овраг. Тихий, огромный, ничей. Его болота – точно ломоть мяса на пути самоуверенного кобеля бойцовой породы. Могли ли мы предугадать, что будет дальше? Наверно, да. Впоследствии наши учёные быстро разгадали причину всех этих смертей, всего этого наследственного генетического ужаса. Но было поздно.

Вы спросите, почему мы не отступили? Почему не устрашились, оказавшись у края бездны? Мой ответ покажется вам стариковским. В конце концов, я был в числе тех, кто горячо приветствовал Программу, а позже, не вняв предостережениям, упорствовал в желании осваивать болота до победного. Я виноват не меньше, чем другие, а возможно, больше прочих. И всё же мой ответ лежит вне границ понятия «воля индивидуума». Вы можете сказать, что я размазываю ответственность, эксплуатирую принцип круговой поруки... Вы можете, и вы скажете. Однако не отказывайте в оном и мне.

Причина случившегося: люди есть люди.

Мы не могли не пойти в Овраг, не могли не сунуться в его трясину. Думаете, warning учёных, буде таковой имел место, смог бы нас удержать? Думаете, наших геологов, инженеров и подрывников испугали бы умозрительные рассказы про «эхо войны»? Вы правда считаете, что народ, одержимый идеей экспансии, мог сдаться, не сделав и шага? О, не таков Городок. Наша вера в собственную исключительность зиждилась на главных, неотчуждаемых качествах рода Homo: голоде и любопытстве.

Из автобиографической книги

президента Сэма Клинта «Беседы у камина»

2

Хронику Оврага можно изобразить чередованием простейших слов. Не предложений – слов:

Вселенная. Углерод. Вода. Покой. Вечность. Торф. Тишина. Пустота. Война. Излучение. Топь. Исток. Отцы. Основание. Часы. Лета. Камыши. Ветер. Камо. Грядеши.

Бунтарь. Исход. Анархия. Love. Обновление. Коммуна. Человек. Peace. Городок. Амбиции. Деньги. Race. Программа. Экскаваторы. Взрывы. Winds. Котлованы. Сваи. Лестницы. Dark. Крики. Трупы. Курганы. Death. Респираторы. Помпы. Трубы. Depth. Осушение. Воздух. Пыль. Dread. Камыши. Ветер. Came. Lord.

Мор. Могильник. Бетон. Пот. Дома. Районы. Кварталы. Люд. Тысячи. Миллионы. Надежды. Межа. Колонисты. Аборигены. Нетерпимость. Вражда. Подстрекательство. Стычки. Кровь. Март. Факелы. Бойня. Гвардия. Тлен. Декады. Вспышки. Паника. Мы. Врачи. Анализ. Leben. Взаймы. Лихорадка. Апатия. Бегство. Взад. Гены. Наследственность. Роды. Ад. Поколения. Дети. Погребения. Свечи. Квириты. Отчаяние. Пуритане. Понимание. Размежевание. Горожане. Камыши. Ветер. Quo. Vadis.

Изоляция. Кризис. Разруха. Гуманитарка. Нищета. Делёжка. Наркотики. Варка. Криминал. Банды. Оружие. Пули. Дипломатия. Политика. Интриги. Дули. Социалисты. Партия. Связи. Подполье. Сопротивление. Лидер. Лихо. Раздолье. Консервы. Замок. Галт. Булат. Сенат. Запрет. Набат. Доктрина. Радикалы. Милитаризм. Террор. Телец. ЧП. Расизм. Лозунги. Угрозы. Агитация. Ярость. Возмездие. Эскалация. Кулаки. Зубы. Пена. Штыки. Камыши. Ветер. Куда. Ты.

Из архивного номера журнала «Tel Quel»

3

Обывателя пугает воинственность Сопротивления, он чувствует объективную угрозу, не понимая, как и почему она появилась. Обыватель не отличает причин от следствий, не видит общей картины. К счастью, мы не обыватели. Обладая набором теоретических и эмпирических знаний, мы без труда проследим социально-политические метаморфозы Оврага. Для этого нам даже не нужно погружаться в сложные историософские штудии вокруг атомной лихорадки. Возьмём болезнь за константу, обуславливающую все последующие явления. Нас, как исследователей, в данном случае интересует эволюция, а не genesis.

Первый этап – назовём его «Дебют», прибегнув к шахматной терминологии, – начинается в момент, когда Овраг перестаёт быть передовым форпостом человечества и получает статус проблемной колонии. Центральная власть слаба, системные решения de facto принимает крупный капитал, настаивающий на пролонгации Программы. Население Оврага растёт, и чем кучнее застройка, тем серьёзней эпидемиологическое давление на популяцию. Долго так продолжаться не может.

Точка bifurcus: Администрация президента Клинта останавливает Программу, объявив Овраг зоной бедствия. Колонистам предлагают вернуться в Городок, однако время упущено. Заражение становится явным, всеобщим. Утратив зашкаливающую летальность первых волн, pathogen проявляет свою злокачественную природу – теперь он воздействует на иммунную систему, позволяя носителю жить, но превращая эту жизнь в броуновские скитания по заплёванным муниципальным хосписам. Возвращенцев клеймят как отверженных, а в самом Овраге начинается ghettoization: частные инвесторы уходят, инфраструктура изнашивается, население маргинализуется. И здесь же – бум рождаемости, столь характерный для бедных сообществ.

Конец первого этапа: выявление хронического эффекта при воздействии сontagium на рожениц. Клеточные мутации делают болезнь наследственной, передающейся абсолютному большинству эмбрионов следующего поколения. Изменённый genome ускоряет все этапы биологической жизни организма; в результате физическое созревание происходит чрезвычайно быстро, но затем наступает столь же быстрое угасание.

Второй этап – «Миттельшпиль» – начинается с открытия: клеточные мутации преображают не только детей Оврага, но и потомство возвращенцев. По сути, это означает появление нового подвида Homo, отличающегося реактивными процессами роста и малой продолжительностью жизни. Речь не только о теле, но и о мозговой активности. Как известно, дети первых колонистов обладают уникальными способностями в самых разных областях, от высшей математики до музыки и живописи. Именно поэтому мы используем термин «преображение», избегая лексики обывателей, любящих болтать про «вырождение», «проклятье» или – а это тоже не редкость – «божий дар».

Оговоримся особо: наши знания в данной области крайне скудны. Виной тому затруднённость контактов между Городком и Оврагом (то есть отсутствие твёрдой научной базы), а кроме того – понятный страх перед болезнью, о чьих краткосрочных, физиологических эффектах мы знаем больше, чем хотелось бы, а вот о долгосрочных, наследственных – меньше, чем нужно для формирования ясных представлений в части дифференциации популяций, живущих по разным берегам Реки. Опустим эту тему, дабы избегнуть сомнительного теоретизирования. Наш предмет – социальная реконструкция, а не метагностика.

Итак, pathogen не передаётся от взрослого к взрослому, однако наследуется детьми заражённых. В оценке этого феномена тон общественному мнению задают не учёные (и даже не политики), а толпа. Известный myth: жителей Оврага считают «зачумлёнными», а их детей – «поколением без будущего». Это меняет всё. Городок закрывает границу и объявляет Овраг зоной бессрочного карантина, говоря проще – огромным лепрозорием на несколько миллионов коек. Под давлением толпы оттуда выводят чиновничий и силовой аппарат, замещая его жидким и ненадёжным самоуправлением. Дальнейшая судьба выборных органов Оврага незавидна, однако именно через эти низовые сообщества потомкам колонистов прививается чувство особости, проявившееся в звучном титуловании «cives», квирит.

Особое значение приобретает граница. Власти Городка больше не принимают возвращенцев. Желающие пересечь Реку оказываются вне закона. Жандармы и Гвардия действуют сообща, как единая армейская структура с предельно размытыми полномочиями; на первых порах её главная декларируемая цель – остановить поток беженцев. Сила действия равна силе противодействия: отчаявшиеся люди вооружаются, захватывая казённые склады, оставленные в ходе поспешной эвакуации. Конфликт приобретает затяжной характер.

К этому времени Администрация Клинта терпит крах. Её сменяет кабинет консерваторов во главе с престарелым президентом Удо Гинбургом и амбициозным канцлером Эндрю Галтом. Параллельно самоуправление Оврага отдаёт инициативу бандам, те берут под контроль потоки гуманитарной помощи, наркотиков, оружия. Начинается остервенелая борьба за ресурсы. Овраг охватывают криминальные войны. В самом Городке возвращенцы проходят через segregatio, поражаются в правах, радикализируются. Формируются первые звенья подполья, связанного не только с бандами Оврага, но и с левым крылом социалистического блока в Сенате.

Конец второго этапа отмечен двумя событиями: разгромом Блока после череды громких разоблачений, вскрывших упомянутые связи, и, что ещё важнее, появлением Сопротивления. Последнее считают продуктом естественного отбора среди банд Оврага, каковые банды, пройдя несколько стадий кровавых усобиц, объединяются в жёсткую централизованную структуру. Сопротивленцы упраздняют бандитский анархо-коммунизм, занимая вакантную нишу главной политической, военной и административной силы Оврага. В этом им очень помогает ядро отпетых фанатиков – носителей оригинальной идеологии, восходящей к Бунтарю.

Нас ждёт «Эндшпиль», современность. Все ключевые повороты этого периода легко угадываются, они проистекают из логики описываемых процессов. Эволюция Оврага напоминает камень, поднятый со дна Реки и брошенный на податливый, сыпучий склон. Камень летит, камень катится, камень срывает с места соседние камни, камень становится камнепадом, запруживая Реку, предвосхищая потоп. После обнаружения атомной лихорадки события образуют единую цепь. Pathogen меняет Овраг – от «земли обетованной» к «земле проклятых», и он же делит людей на горожан и квиритов, своих и чужих, инфицированных и здоровых. Затем в дело вступает фактор толпы, фактор страха. Овраг превращается в ghetto nuovo. Скудость ресурсов, паралич власти и молодёжный пузырь дают взрывной рост преступности. Криминал самоорганизуется и начинает доминировать во всех сферах местной жизни.

Антагонистическая fabulа третьего этапа: Овраг – вечно молодой, агрессивный, бедный, пассионарный, стремящийся вернуть «несправедливо отобранное», – против Городка – стареющего, разобщённого, богатого, зацикленного на собственных фобиях. Варварская удаль против энтропии. Как привлечь внимание метрополии, не желающей тебя знать? Ответ Сопротивления: метрополию нужно взорвать. Доктрина консерваторов, ограничение гражданских свобод и прочая, прочая – вытекают из установки, что Городку противостоит внешний враг, которому способствует враг внутренний. Однако это работает и в обратном направлении. Сопротивление обещает квиритам возмездие, воздаяние, величие. Лиши их этой мечты, и что останется? Безумная, тоталитарная власть, отбирающая всё и не дающая ничего взамен. Устоит ли она без объединяющего чувства ненависти к Городку? Каждая из сторон заявляет о стремлении к победе, а на деле боится победить, ведь разрядка конфликта (неважно, в чью пользу) подорвёт legitimus бенефициаров затянувшегося противостояния.

Диспозиция выглядит патовой, но так ли это? Обыватель скажет: может, да, а может, и нет, а может, идите вы к чёрту, профессор. Но вы – не обыватели. Поэтому вот задание к следующему семинару: вооружившись прогностической функцией науки, попробуйте описать структурную и, если сумеете, событийную канву Эндшпиля. Избегайте домыслов, держитесь разума, оперируя фактами, препарируя закономерности. Предъявите гипотезу, а не сказку. Дерзайте!

Из лекции для студентов

исторического факультета Холмской Академии

4

Детство Лидера – вас же это интересует? Не потому ли, что у него нет имени? Не потому ли, что он возник из ниоткуда? Не потому ли, что он называет себя сыном Бунтаря? Зачат на болотах, незадолго до Мартовской бойни. Якобы. Выношен любовницей Бунтаря в одном из последних убежищ Коммуны. Якобы. Оплакав умершую до срока голубку – безымянную, знамо, особу, – взят под крыло учениками Бунтаря. Рос без родителей, храня в сердце память о них. Якобы.

Вам интересно, кто он такой, каким ветром его принесло. Лидер. Л.И.Д.Е.Р. Сумел прославиться в наш гомонящий век. Как? Очень просто. Убив двух кандидатов в президенты на центральном стадионе Городка. Можете такое повторить? Слабó вам? А ему не слабó. Лидеру не слабó, потому-то вам и хочется знать про него всё. Но вы не можете. Так вышло, что он, этот безымянный макак с гранатой вместо мозгов, знает про вас больше, чем вы про него. Паразиты, выродки, мутанты... Вашими словами. Улюлюкали, тыкали пальцем, но где-то там, под вонючей жировой прослойкой деланого благочестия, всегда ворочались в липком страхе. Всегда боялись. Вы видите в нас свои скоропортящиеся копии. Не отнекивайтесь, я знаю все ваши фокусы. И он, он тоже знает.

Я вот сижу здесь и думаю: а что произойдёт, если вы услышите правду? И кто определяет, что такое правда? Я могу врать напропалую, и вы никак это не проверите. Сопоставите с альтернативными показаниями? Сверитесь с данными агентуры? Сделаете выводы? Рациональный подход, ага. Магия человека разумного. Ага. Осушая болота, ваши предшественники думали так же. Они были людьми первого сорта. Когда болота начали убивать, они заинтересовались – отчего, почему. Как и вы. А знаете, что случилось потом? Со временем они превратились в нас и перестали задавать глупые вопросы. Нас не интересует детство Лидера. Какая, на хрен, разница, из чьей яйцеклетки он вылупился? И так ли уж важно, какие инициалы он оставит на ваших могилах?

Ваши фантазии о нём – это ночные кошмары ваших детей. Милые, сытые, ухоженные детки просыпаются в собственной моче и требуют сисю, ведь только жамкая её тёплый край можно забыться, перестав думать об ужасе, поджидающем на том берегу Реки. Лидер... Представьте себе брожение топей, ещё до осушения. Где-то там его и зачали, среди булькающих гейзеров и облаков смрада. Говорят, он был первым чадом Оврага, вскормленным болотами. Говорят, он рано осознал, сколь быстра и скоротечна жизнь квирита, а осознав, впал в ожесточение. Говорят, он слеп от рождения, но это не мешает ему читать в людях, как в открытой книге. Говорят, он чует ваш страх, а его выжженные глазницы светятся тускло-зелёным, подобно ложным маякам в старых запрудах… Ха-х! Что-то наподобие этого, верно? А ещё он ворует детей прямо из кроватей, отдавая предпочтение тем, кто плохо себя вёл и не слушал мамку с папкой. Лидер. Boogeyman. Тот, Кто Приходит в Полночь.

Вы хотите понять его мотивы, узнать прошлое, услышать имя. Вы наделили его определёнными чертами, составили психологический портрет, вписали в свои каталоги. Зло, получившее имя, разом лишается половины силы. Так работает ваша магия. Вы думаете, что я играю с вами, что это манипуляция, приёмчик из тех, что мы вызубрили в жутких боевых интернатах, где на завтрак кадетам-выродкам вместо молока дают стакан жижи со дна самого глубокого могильника. Вы ошибаетесь на мой счёт. Я квирит, и мне всё равно, действительно всё равно. Овраг. Сопротивление. Лидер. Ваши слова. Они не значат ничего. Для меня – нет.

Довольно расспросов! Я не понимаю, что значит дожить до старости, а вы – что значит существовать на моих скоростях, с моим пониманием шаманской сущности ваших вербальных ритуалов. Вы думаете, я хочу уподобиться вам, но на самом деле это вы боитесь стать мной. Не одно и то же, вовсе нет. Детство Лидера... Подумайте не о его детстве, а о его смерти, ведь только в ней квирит обретает своё естество. Подумайте и, кто знает, может, вы и додумаетесь до чего путного. Хотя куда там, вы же человек разумный. Всего лишь.

Из протокола допроса члена Сопротивления

Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку