Маруська

Сценарист, прозаик.

Помню себя лет в шесть.

Мне нравится девочка из нашего подъезда. Рядом с ней я чувствую себя совершенно особенным. Хотя вроде ничего особенного не происходит: мы гуляем во дворе, играем, прячем в земле за осколками мутных бутылочных стёкол свои «сокровища». Но мир рядом с ней становится другим – более плотным, ярким, наполненным каким-то ещё не известным мне смыслом и… совершенно необъяснимым счастьем.

Потом я уезжаю на три смены в пионерский лагерь. Возвращаюсь. Девочка осталась прежней. Подъезд прежний. Двор тот же. А мальчик, который был влюблён, куда-то исчез. Спустя тридцать лет я случайно встречаю её пьяную мать. Она узнаёт меня и бормочет мне в спину:

– Всю жизнь моей Маринке испортил, сука!

Оказывается, та короткая детская жизнь где-то продолжалась и без моего участия.

В другой жизни я – приблатнённый хулиган.

Днём хожу на уроки, где нам рассказывают о дружбе, честности, пионерской совести и светлом будущем. А на переменах и после школы веду другую жизнь. Настоящую. Папиросы в туалете, игра в «стеночку» на деньги. Здесь нельзя стучать на других и надо «отвечать за базар». Нельзя оставлять обиду без ответа. Надо точно знать, кому можно подать руку, кого следует уважать, кого опасаться, а кого вообще не считать человеком. К восьмому классу я был уверен, что понимаю устройство мира. Потом и этот человек куда-то исчез. Не исправился, не рас­каялся, не начал новую жизнь с понедельника. Просто в какой-то момент прежний мир перестал меня интересовать.

Третья жизнь была богемной – другого слова не подберу.

Студенчество, художественные мастерские, театральные подвалы, первые шаги в кино. Я довольно рано решил, что талантлив. Звание это выдал себе авансом и долго жил на проценты.

Помню, любил бродить по коридорам «Мосфильма» и заглядывать в пустые павильоны. Они были огромны. Их пустота будоражила воображение. Я точно знал – здесь будут снимать кино по моим сцена­риям. Мечтал о славе, признании. А когда они однажды пришли, человек, мечтавший о них, тоже вдруг исчез. Как тот мальчик, который уехал на лето и забыл свою первую любовь. Как тот хулиган, который был уверен, что знает устройство мира.

Четвёртая жизнь была посвящена поиску иного смысла существования.

Помню Гоа, океан, пальмы. Белые одежды, чётки, благовония. Пещеры, храмы, духовных учителей, практики, разговоры о сознании. Катманду, Гокарна, Тируваннамалай, Ришикеш, Дхарамсала, Каньякумари… Мне казалось, я нашёл свою духовную родину. А через пять лет от прежнего духовного искателя не осталось следа. Помню, сижу в своей квартире, смотрю, как падает снег за окном. Просто сижу и смотрю. Рядом нет ни учителей, ни благовоний, ни мантр. Снег медленно ложится на крыши, деревья, машины. И становится совершенно ясно, что искать больше нечего. Всё уже здесь.

Пятую жизнь, где я пытался создать семью, вспоминать не хочу. Навер­ное, потому что в ней не было ничего особенно героического и красивого, о чём было бы приятно написать стареющему мужчине.

Шестая жизнь мне пока нравится больше всего, ибо она разворачи­вается прямо сейчас.

Я никогда не считал себя писателем. Был человеком кино. Писателя­ми были Чехов, Набоков и другие серьёзные люди. Я мог написать сценарий, диалог, закадровый текст. Но писатель – это было название какой-­то отдельной человеческой породы, к которой я себя никогда не относил. Теперь я открываю литературный журнал и вижу там своё имя.

Кто поздно выходит в путь, должен быть полон сил и надежды. Путь-то долгий. После шестидесяти немного страшно ошибиться в расчётах: хватит ли времени дойти до конца маршрута? А если дойдёшь – то с чем?

К счастью, меня это почти не тревожит. Потому что никакого конца маршрута нет. И никогда не было. Это я знаю точно. Во всяком случае, знал в одной из прежних жизней.

Маруська

Стыдно признаться, но именно во время войны мне жилось особенно хорошо.

Сирены и ракеты отрезали всё лишнее: шум, суету, людей, обязательства. После долгого перерыва я снова начал писать – в этом, казалось, и был настоящий смысл моего исхода. Жизнь вокруг казалась открытой книгой, а воображение – клеем, способным собрать её разрозненные страницы в одно целое.

Время от времени, когда одиночество и безвестность становились особенно нестерпимыми, я веером отправлял свои рассказы по разным издательствам. И лишь однажды пришёл ответ – от Берлинской книжной ярмарки. Мне дружелюбно объяснили, что адресом я, мягко говоря, промахнулся, но будут рады видеть меня на ярмарке и познакомить с кем надо.

Это была единственная весточка от внешнего мира за многие месяцы. Я был так взволнован, так воодушевлён вдруг открывшейся перспективой поехать, что не мог усидеть на месте.

У меня уже давно сложился любимый маршрут – живописная тропа, которая огибала половину нашего городка. На пути располагались фонтанчики с питьевой водой, скамейки и открывался вид на галилейские холмы. В хорошую погоду можно было даже увидеть хайфский маяк и полоску моря. А ещё там стоял небольшой каменный монумент в честь погибших защитников Израиля, рядом находилась смотровая площадка. Там я обычно делал остановку, чтобы выкурить сигарету и пролистать ленту в Фейсбуке.

Так было и на этот раз – я дошёл до смотровой площадки, сел на лавочку и закурил. Солнце уже клонилось к холмам, воздух остывал, и в этот момент рядом с площадкой остановилась машина. Из неё вышел человек, уставший, чуть старше меня. Он открыл багажник, достал пластиковый контейнер и большую канистру с водой.

Я наблюдал за ним без особого интереса, пока из окружающих дорогу кустов не начали появляться кошки.

Сначала две. Потом ещё три. Потом ещё. Они не были похожи на уличных – слишком упитанные, слишком уверенные в себе и явно довольные жизнью.

Мужчина разлил воду в расставленные заранее миски, рассыпал в нескольких местах сухой корм, перемешанный с варёной курицей. После чего, даже не посмотрев в сторону заката, сел обратно в машину и уехал. А я на какое-­то время очутился в кошачьем раю.

Признаюсь честно – кошек я люблю, но всё-таки не до такой степени, чтобы регулярно кормить бездомный кошачий прайд. Да и в моём положении нового репатрианта, сидящего на пособии, даже кота завести накладно.

Но всё изменилось, когда однажды за моим окном раздалось мяуканье.

Сначала я решил, что показалось. Потом – что это где-то у соседей. Потом – что один из местных котов просто нашёл новый, более утончённый способ действовать мне на нервы. Но звук повторялся. Тонкий, жалобный, настойчивый, как будто кто-то очень маленький и очень упрямый отказывался умирать молча.

В какой-то момент я понял, что звук идёт прямо из-за дома, от кучи старого строительного мусора, который лежал там, наверное, со времён царя Ирода. Я отодвинул пару досок, зацепился рукавом, выругался, откинул пластмассовый ящик и наконец увидел его.

В глубине строительного хлама лежал котёнок.

Совсем маленький. Грязный. Слепой или почти слепой – глаза у него были залеплены так, что смотреть ими он всё равно не мог. Он лежал, вжавшись в щель между кафелем и каким-то пакетом, и пищал с тем тупым, почти механическим упорством, на которое способны только очень глупые маленькие существа во время большой беды.

Никакого прилива умиления я, если честно, не испытал. Я испытал гораздо менее приятное чувство, понимая, что моей свободе и независимости настал конец. Котёнку была нужна специальная соска. Нужна была специальная смесь, потому что обычное молоко, как выяснилось, котятам теперь не дают. И конечно, нужны были прививки и анализы, чтобы понять размер угрозы, которую это существо представляет для окружающего мира.

Первое кормление прошло отвратительно. Котёнок не понимал, что от него требуется. Вместо того чтобы сосать, пытался сожрать соску целиком. Давился. Пищал. Выворачивался. В какой-то момент я уже начал подозревать, что имею дело не с котёнком, а с психически травмированным маленьким демоном.

Так началась наша совместная жизнь.

Кормить его приходилось часто. Он орал, когда хотел есть, орал, когда не хотел, орал после еды и, кажется, немного от скуки. Я вставал ночью, разводил смесь, грел воду, пытался держать соску под правильным углом, вытирал ему задницу мокрой тряпкой… И, если честно, пару раз думал уже утопить эту безмозглую тварь…

Но однажды наступил момент, когда этот комок недоразумения стал проявлять признаки разумности. Он понемногу начал понимать, что соску убивать не надо, что после еды в мире действительно на некоторое время становится лучше и что мои руки, видимо, не собираются причинять ему зла. Потом у него начали раскрываться глаза. Потом он уже мог шатко, но целеустремлённо перемещаться по комнате. Потом выяснилось, что у этого существа есть пол и характер.

Это была девочка. Трёхцветная, как и положено настоящей «палестинке». Я назвал её Маруськой.

Буквально через три месяца Маруся выросла стройной, любопытной к миру и очень игривой девушкой. Ела и спала у меня. На улицу выходила, когда хотела, возвращалась, когда считала нужным. По ночам залезала ко мне в кровать и начинала сосать моё одеяло. На одеяле оставались слюнявые пятна размером с маленькую лужу.

Так мы и жили.

Маруся ела, спала и играла с одеялом в грудного младенца, а я писал.

Пока я писал, началась ещё одна война – с Ираном, уже третья на моём коротком репатриантском веку. Воздушные тревоги и ракетные обстрелы севера страны участились. Иран регулярно атаковал нас баллистическими ракетами с кассетными бое­припасами. Я старался пореже выходить на улицу, чтобы не попасть под обстрел.

И вот однажды, валяясь по обыкновению дома, я вдруг заметил, что у Маруськи округлился живот. Это была бомба пострашнее иранской. Задним числом я вспомнил, что пару раз видел, как рядом с моей Маруськой мелькал чужой кот. Лохматый, нечёсаный, с какой-то нелепой козлиной бородкой и виноватыми глазами. Я посчитал дни. Получалось две, если не больше, недели. Этого было более чем достаточно, чтобы понять: если сейчас ничего не сделаю, то скоро моя жизнь перейдёт в новую фазу, к которой я не готов ни морально, ни финансово.

Друзья дали контакт ветеринара.

Он приехал ко мне домой, осмотрел Марусю и сказал, что срок уже поздний. Операция будет сложной. Но у него сорок лет стажа, он знает, как такие вещи делаются, и если я решусь, то лучше не тянуть.

Потом он назвал цену.

И вот тут-то выяснилось, что эта операция стоит ровно столько, сколько вся моя поездка в Берлин на книжную ярмарку. Но выход из этого тупика был только один.

Следующим утром я привёз Маруську на операцию. Ветеринар встретил меня спокойно и деловито, словно давая понять, что дело обойдётся и без моего внутреннего трагизма. Мне выдали огромные рукавицы, которыми я придерживал Марусю, пока ей делали укол. Ветеринар посоветовал погулять где-нибудь час, а лучше полтора.

Я вышел на улицу.

Планы на это время были какие-то простые. Постричься. Зайти в магазин. Можно было ещё купить кофе и сделать вид, что это утро ничем не отличается от остальных. Но довольно быстро выяснилось, что на простые человеческие действия я оказался неспособен.

У меня дрожали руки.

Я ходил туда-сюда по улице, нервно курил, заглядывал в витрины, ничего не видел, ни о чём не мог думать. Через час я заглянул в клинику.

Моя Маруська лежала на цинковом столе в полной отключке. Лапы раскинуты. Хвост вытянут. Всё пузо выбрито машинкой, розовый живот казался беззащитным, почти неприличным в своей открытости. Посреди него уже был виден разрез, который ветеринар зашивал чёрными нитками.

Сердце сжалось так, будто кто-то взял его в кулак. Смотреть на это было невозможно – и отвести взгляд тоже.

Я вышел наружу, закурил, и… в эту секунду взвыла сирена.

К счастью, убежище было в соседнем доме. Последним туда вбежал ветеринар. Он сообщил, что всё прошло нормально, осталось только вымыть Маруське живот, а потом я смогу забрать её домой. И между делом добавил, что в несостоявшемся помёте ожидалось четыре котёнка.

Четыре.

Не знаю почему, но именно эта цифра ударила меня сильнее всего. Как будто несчастье, пока оно безымянное, ещё можно оттолкнуть от себя, а вот когда его уже можно пересчитать, оно становится по-настоящему необратимым.

Когда мы вернулись в клинику, цинковый стол, на котором ещё недавно лежала моя кошка, был пуст. И по нему тянулся смазанный кровавый след – к приоткрытому окну.

Мы выглянули наружу. За окном был заросший кустарником дворик с проходами в разные стороны. Из такого места можно было исчезнуть быстро и навсегда – если только у тебя были на это силы.

Я повернулся к ветеринару и спросил:

– Как это возможно?

Он ответил сразу, без паузы:

– Никак.

Мы обыскали сначала всю клинику, потом двор. Я звал Маруську, заглядывал под машины, в кусты, в какие-то закоулки… Всё было бесполезно.

Маруся исчезла.

– Что теперь делать? – спросил я у ветеринара.

Он молча подошёл к шкафчику, достал оттуда початую бутылку виски и вопросительно посмотрел на меня. Я отказался. Тогда он налил себе полстакана, выпил, помолчал и только после этого сказал, что за сорок лет практики не видел ничего подобного. Сказал, что это уникальный случай, когда кошка очнулась после наркоза без предварительного укола. И что денег за операцию он с меня не возьмёт.

На следующее утро я проснулся с очень ясной и очень неприятной мыслью: я идиот. Не надо было вмешиваться. Не надо было идти против того простого и тёмного порядка вещей, в котором уличные кошки как-то сами разбираются со своей жизнью.

Несколько дней прошли в унынии и унизительной беспомощности. Но потом случилось нечто, что навсегда перевернуло мои представления о реальности.

Как-то вечером от нечего делать я просматривал местный чат и вдруг наткнулся на сообщение:

«Друзья, это вообще нормально? Сейчас возле детской площадки на улице Герцля кошка запрыгнула в коляску, схватила зубами детскую погремушку и убежала. Ребёнок в шоке, я, если честно, тоже. Кошка трёхцветная, рыжая с белым и чёрным. Живот как у борзой собаки. В городе есть какие-то службы? Куда звонить?»

Я сразу подумал о Марусе.

На следующий день перед уходом я оставил окно в комнате приоткрытым. Ровно настолько, чтобы Маруська, если вдруг она каким-то чудом найдёт дорогу, могла бы запрыгнуть внутрь. Ещё поставил ей еду и воду.

Вернулся я только под вечер. Еда и вода остались нетронутыми. Зато прямо на полу, посреди комнаты, лежала детская погремушка.

Не у окна, не у порога, не где-нибудь в углу, а именно посередине, на виду, как будто кто-то специально положил её туда, чтобы я не прошёл мимо.

Я поднял её, повертел в руках, машинально потряс – и она издала тот самый весёлый, бессмысленный звук, каким обычно успокаивают младенцев. И в этот момент у меня за спиной раздалось тихое «мяу».

Я обернулся.

На кровати, нагло развалясь на подушках, лежала Маруська. Первое, что бросилось в глаза, – её живот. Он был выбрит почти до розового блеска. И посреди этой голой, беззащитной кожи темнел шов с чёрными нитками.

Маруся смотрела не мигая. В её взгляде не было ни кошачьей насторожённости, ни домашней ленивой наглости, к которой я привык. Это был взгляд существа, которое всё уже давно про тебя знает и не находит в этом ничего утешительного.

– Маруся… ты? – спросил я каким-то не своим голосом.

Она медленно моргнула.

– А кого ты рассчитывал здесь увидеть? – последовал ответ. – Своего немецкого издателя?

От неожиданности я выронил из рук погремушку. С каким-то легкомысленным звуком она закатилась под кровать. Конечно, я сразу догадался, что это сон. Но выйти из этого сна уже не мог.

– Прости меня, Маруся. Мне очень стыдно, – пролепетал я. – Я хотел как лучше, правда.

Она чуть прикрыла глаза, будто услышала что-то давно знакомое и довольно утомительное.

– Для кого лучше? – переспросила она.

Мне стало по-настоящему страшно – как может быть страшно человеку, которого вот-вот публично разоблачат.

– Ты всегда только о себе и думаешь, Сашенька, – сказала Маруська. – А твоё писательство есть ничто иное, как хитрая уловка. Чтобы красиво уйти от ответственности и не жить, как все взрослые люди – в заботе друг о друге и любви. Трус ты и больше никто.

– Да хватит уже! – сорвался я. – Приползла сюда, развалилась на кровати, несёшь чёрт знает что! Думаешь, я не понимаю, зачем ты явилась? Жрать! Как и всегда! Вся ваша сущность – жрать, орать и плодиться!

Я шагнул к шкафчику, достал банку консервов, нашёл миску, дрожащими руками вывалил туда еду и почти с ненавистью поставил перед ней.

– Ешь! Давай! И не забывай, кто тебя спас!

Маруся медленно спрыгнула с кровати. Подошла к миске. Понюхала. Слегка поморщилась. Потом легко вскочила на подоконник и исчезла в окне. А я остался стоять посреди комнаты – с пустой банкой в руке, с нетронутой миской на полу. Всё, на чём держалось моё самоуважение, рассыпалось в эту секунду.

…Проснулся я совершенно разбитый. Спал, как выяснилось, в одежде. Всё это выглядело крайне ненормально. Оставаться одному было невыносимо. Я позвонил ветеринару. В сущности, он был единственный человек, который мог если не понять, то хотя бы выслушать меня.

В его клинику я приехал с бутылкой виски. Кажется, он сразу догадался, что дело серьёзное. Сначала он меня внимательно выслушал. Не перебивая и не показывая мне, что думает по поводу моих ночных галлюцинаций. Потом достал два стакана, открыл бутылку, налил.

Мы выпили.

– Это война. Это стресс. Это твоя репатриация. Это всё вместе, – вынес он вердикт. – Нам кажется, мы легко это переносим. А на самом деле никогда не знаешь, в какой момент у тебя в голове рванёт бомба. Вот, похоже, у тебя и рвануло.

– И что мне теперь делать?

– Советую сходить к врачу. Ничего постыдного тут нет.

В этот момент за окном раздалось жалобное мяуканье.

Мы оба вздрогнули.

Ветеринар первым поднялся, подошёл к окну и выглянул наружу. Я встал рядом.

За окном был всё тот же заросший кустарником дворик. Несколько секунд там не происходило ничего. А потом я увидел её.

Маруся сидела на ветке дерева. И не одна. Рядом примостился тот самый лохматый кот с козлиной бородкой и виноватым печальным взглядом. Оба смотрели прямо на нас.

Я переглянулся с ветеринаром – просто убедиться, что вижу всё это не я один. По его глазам было ясно: это не галлюцинация.

То ли от напряжения, то ли от абсурда происходящего, то ли просто потому, что человек неспособен долго выносить ужас, я высунулся в окно и крикнул:

– Идите к нам, я вам виски налью!

Маруся посмотрела на меня с таким выражением, что мне сразу стало стыдно. Потом она спрыгнула с ветки на ствол и спустилась вниз. Кот с козлиной бородкой последовал за ней. Через секунду оба исчезли в кустарнике.

От ветеринара я возвращался изрядно навеселе. Выпитый виски не решил, конечно, ни одной проблемы, но слегка смягчил реальность, а иногда и этого довольно. Я хотел только одного – добраться до дома, лечь лицом к стене и забыть всё как страшный сон. Каким, несомненно, и было всё случившееся. Думать иначе означало подвергнуть себя риску психического расстройства.

Ночь была тёплая, липкая. Где-то внизу брехала собака. У соседей за стеной работал телевизор с тем особым израильским надрывом, при котором даже реклама зубной пасты звучит как срочное обращение к нации. Я нащупал в кармане ключи, подошёл к двери – и тут услышал звук.

Тихий. Жалкий. Бесстыдный в своей слабости.

Я замер.

Звук повторился.

Я опустил глаза.

На коврике у двери лежал котёнок.

Кто-то подбросил его специально. Не потерял. Не забыл. Именно подбросил.

Я присел на корточки. От него пахло пылью, мусором и чем-то ещё совсем младенческим, тёплым и беззащитным. На боку присохла грязь, уши прижаты, живот – впалый.

– Вы там совсем уже охренели? – спросил я, глядя в тёмное ночное небо.

Ответа, как обычно, не последовало.

Дальше всё повторилось, как с Маруськой: снова смесь, бутылочки, салфетки, коробки, тряпки, блохи. Снова расходы, которые по отдельности выглядели пустяком, а вместе начинали складываться в серьёзные убытки.

Со временем я смирился с участью кошачьего папика. Меня грела мысль, что дома меня теперь ждёт живое существо, которое во мне нуждается. А самое главное – даёт мне возможность самому проявить любовь и заботу. Я уже забыл, как это приятно.

Берлинская ярмарка давно прошла, но я об этом не сожалел – новые тексты казались мне куда лучше прежних. Я был уверен, что, даже если бы та поездка состоялась, она не принесла бы особых дивидендов.

Однажды, закончив в черновике новый рассказ, я после значительного перерыва отправился прогуляться по своей любимой тропе в предзакатное время. Рассчитывал снова увидеть человека, приезжавшего кормить кошек. Его не было. И судя по всему, уже давно.

Миски валялись перевёрнутые и грязные, кошки утратили былой лоск, смотрели затравленно и с испугом. Среди них я увидел знакомого кота.

Того самого.

Лохматого, с козлиной бородкой и виноватыми печальными глазами. Он сидел чуть поодаль от остальных – такой же грязный, голодный и брошенный, как вся эта компания. Во мне шевельнулось неприятное чувство: если бы не этот кот, может, ничего бы и не случилось. Может, Маруся бы не исчезла.

Домой я возвращался в раздумьях. Нет, кормить всю эту ораву, а тем более этого бородатого козла, я не собирался. Одно дело – выкармливать подброшенного котёнка у себя дома. Другое – ещё и брать на себя ответственность за всю эту смотровую площадку.

Но на следующий день я всё-таки купил им пакет сухого корма. Решил – пусть это будет разовая акция. Чтобы просто об этом не думать. Просто один разок навести порядок.

Коты налетели сразу – жадно, деловито, молча, как едят те, кто не очень верит в завтрашний день. Странное дело, но в этот раз того самого кота – лохматого, с козлиной бородкой и виноватыми печальными глазами – среди них не было. Как не было и моей Маруськи.

Уличные коты вообще обладают загадочным свойством исчезать. Ещё недавно ты видел их возле своих ног, а потом они словно проваливаются в какую-то щель между мирами. Одни, наверное, гибнут. Другие находят себе более хлебные места. А про некоторых начинаешь поневоле думать, что дальше они ходят уже какими-­то своими тайными тропами – там, где человеку и делать нечего.

2026

Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку