Ричард III не пройдёт, или Сцены из жизни Мейерхольда
Updated: Aug 9
Я часто спрашивал себя, почему всегда при тоталитарных и авторитарных режимах театр подвергался цензуре более суровой и пристальной, чем другие формы художественного выражения?
Неужели диктаторы всегда боялись силы живого слова и особенно способности слова вызывать эмоцию, приводить к бунту?
Мне случилось испытать это на своей шкуре. До 1987 года, когда я уехал из Румынии, я написал неимоверное количество стихов и около тысячи страниц драматургии. Стихи, несмотря на все трудности, мне удавалось публиковать. Мои поэтические тексты обманывали цензуру, хотя критика тоталитарной машины и абсурда советской жизни была неприкрытой. А вот пьесы систематически получали отказ у театральных начальников – возможно, под давлением высших, невидимых этажей цензуры. Они что-то знали, эти невидимые цензоры. Знали, что подрывной текст, если читать его дома, на кухне, не приведёт к коллективному бунту. Но тот же текст, произнесённый со сцены живыми актёрами перед живыми людьми, может вызвать эмоции, контролировать которые не под силу никому. Люди, выходящие из театра, под влиянием вихря идей и самоотдачи актёров, эти люди, бывает, побеждают страх, а те, кто победил страх, могут в любой момент стать ядром восстания.
Но каким бы красивым ни было это предположение, крушение диктатур скорее связано с их собственными «спектаклями», дурными и зловещими, которые они представляют на сцене истории. Театр же, литература, музыка, искусство вообще становятся в борьбе с глупостью и диктатурой той или иной формой сопротивления и сохранения памяти.
Когда я писал предлагаемую сейчас вашему вниманию пьесу, я думал именно о необходимости «освежения» исторической памяти. Ведь на Западе никто уже не знает, не помнит, что такое политическая цензура. А в странах Восточной Европы о ней знают-помнят только поколения, чьё совершеннолетие состоялось до 1989 года. Однако нельзя построить прочное будущее при провалах в памяти. Мы живём в мире ускоряющемся ния, в мире, который быстро забывает.
Написать эту пьесу меня подбил французский актёр и режиссёр Кристиан Оже. У него была своя компания. По моём прибытии во Францию в 1987 году Кристиан, человек театра, так увлёкся моими пьесами, что ставил их на протяжении двух десятилетий. Устраивал турне для моих спектаклей и почти каждый год представлял их на Авиньонском фестивале. И раз он сказал мне: «Матей, не мог ли бы ты написать что-то специально для меня: присовокупи к тексту Шекспира, но пусть там будет и твой мир. И я смогу показывать его в школах Лиона».
Сначала его предложение меня развеселило. Я знал, что нелегко продать спектакли по моим пьесам, потому что они некоммерческие. В то же примерно время я прочёл книгу Жерара Абенсура про Мейерхольда, вышедшую во Франции в 1988 году в издательстве «Тайар», «Мейерхольд, или Выдуманная режиссура». У западных исследователей был тогда доступ к некоторым российским архивам, и они открыли потрясающие вещи о сталинском терроре и о процессах над артистами. Так я узнал детали, как судили и убили Мейерхольда. Признаюсь, в сравнении со сталинским террором вымысел заметно отстаёт от реальности.
Почему Сталин считал Мейерхольда опасным? Почему беспокоила диктатора слава этого великого режиссёра? Почему Сталин разрешил или даже приказал унижать артиста, пытать, подвергать бессмысленным допросам? Я попытался дать ответ с помощью вымысла, но правдоподобно. Я создал АРТИСТА, который находится в конфликте с ДИКТАТОРОМ…
Пока я писал о Мейерхольде, думал о таких писателях советской эпохи, как Булгаков, который сумел остаться свободным и дерзким на страницах своих произведений. Образцом для меня стал и Даниил Хармс, который критиковал диктатуру, систему в метафорической форме, пародиями, аллегориями, иронией, юмором, издевательскими насмешками.
И вот я вообразил драматическую ситуацию, в которой Мейерхольд ставит шекспировского Ричарда Третьего в Москве 30-х годов, но спектакль обличает произвол властей, зло, манипулирование людьми.
Эта пьеса с успехом ставилась в Румынии, Франции, Италии. В Израиле в 2018 году её поставил режиссёр и актёр Нику Нитай в своём «Театре Каров» под названием «Шекспир после цензуры. Ричард III под запретом – сцены из жизни Мейерхольда».
Вообще русская литература сыграла важную роль в моём духовном росте, формировании. Подростком я с жадностью читал всё, что находил в переводе на румынский, – Достоевского, Толстого, Гоголя, Чехова.
От переводчика
Матей Вишнек – французский драматург, поэт, прозаик румынского происхождения, родился в 1956-м. По умонастроению – постмодернист.
Автор более двух десятков пьес, среди них такие хиты, как «Замечательное путешествие медведей панда, рассказанное саксофонистом, у которого была подружка во Франкфурте», «Три ночи с Мадоксом», «Требуется старый клоун», «Машинерия Чехов», «Ричард III не пройдёт, или Сцены из жизни Мейерхольда», «О том, как пружинит нога, когда ступает по трупам», «История партии в пересказе для душевнобольных», «Папарацци, или Хроника Конца Света», «Женщина-мишень и 10 её любовников».
Лауреат множества литературных и театральных премий. Призёр Авиньонского театрального фестиваля. Когда-то на родине его пьесы не были допущены цензурой и ходили в самиздате, а в 1996 году Национальный театр провёл в Тимишоаре фестиваль, в рамках которого 12 театральных групп показывали свои постановки его пьес. Сейчас спектакли по пьесам Вишнека играют в трёх десятках стран.
По мнению критики, Матей Вишнек – второй после Эжена Ионеско румынский драматург, сумевший завоевать элитарный и консервативный мир французского театра.
В России поставлены: «Требуется старый клоун» (СПб, театр на Литейном), «Прикинь, что ты – Бог» (СПб, театр Комиссаржевской), «Иоанна и огонь» (Южно-Сахалинск), «Машинерия Чехов» (Челябинск), «Замечательное путешествие…» в разных студийных версиях.
Был в числе соискателей премии «Ясная поляна»-2015.
Автор нескольких сборников стихов и романов «Кафе Pas-Parole», «Синдром паники в городе огней» (рус. пер.: Ад Маргинем, 2012), «Господин К. на воле» (рус. пер.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2014), «Превентивный беспорядок» (рус. пер.: «Иностранная литература», 2019), «Любовь типа туфля. Любовь типа зонтик». В журнале «Иностранная литература» печатались его сценки для театра (2009, № 4), новелла «Любовные письма китайской принцессе» (2014, № 12), журнальные варианты романов «Господин К. на воле» (2014, № 3), «Превентивный беспорядок» и «Торговец зачинами романов» (2017, № 1).
Все его пьесы, переведённые мною, выложены, с позволения автора, на моей странице в Прозе.ру.
Я сижу на скамеечке у бабушкиных ног на крыльце нашей дачки в Малаховке. Мы обе любим эти посиделки: бабушка учит меня петь и вообще всячески развивает. Она – выпускница Высших Бестужевских курсов в Санкт-Петербурге – работает в местной школе учительницей физики.
Мы поём «Широка страна моя родная». Там есть слова «Это слово гордое “товарищ” нам дороже всех красивых слов». Я получаю задание. «Какое слово, детка, нам дороже всех красивых слов?»
Я, конечно, знаю ответ. Но всё это так интимно, так сокровенно, что я, зардевшись, отвечаю шёпотом: «Сталин». Как же иначе? Ведь мой папа, когда ухаживал за моей мамой (они учились на истфаке), так объяснялся ей в любви: «Я люблю тебя даже больше, чем Сталина».
Ещё много лет я жила в этом условном мире, потом начались революции. «Архипелаг ГУЛАГ» и прочий самиздат. Переворот в представлениях о мире. Первая заграница – Польша. Международные курсы для славистов. Иностранная молодёжь – свободная, ничего не боящаяся, но притом – обожествляющая русскую литературу и тем самым дающая русским чувство причастности к её величию.
Польский был любимым языком, но по программе кафедры перевода в Литературном институте им. Горького мне полагался румынский, и я добросовестно его учила и примеряла себя к роли переводчика румынской литературы. Литература эта успехом у читателя не пользовалась. И, увы, не только в России, но и во всём мире. Однако я уже вошла в роль. Это были прямо-таки археологические раскопки. Исследовав множество слоёв серости и скучности, я нашла первоклассного автора – Ану Бландиану (выпустила две книги её стихов, рассказов и эссе). Приехав однажды в Румынию после 1989 года, я была приглашена Бландианой в театр.
Пьеса называлась вызывающе: «История партии в пересказе для душевнобольных». Дело происходило в советской психушке. Среди персонажей была молоденькая уборщица, которая отдавалась только тем, кто каким бы то ни было образом соприкасался со Сталиным. Такие шуточки для меня, советского человека, были внове. После спектакля автор, откланявшись, спустился в зал к Ане Бландиане, и она нас познакомила. Я получила визитную карточку Матея Вишнека. Узнав, что я перевожу с румынского на русский, он предложил прислать мне свои пьесы.
Началась эпоха упоения румынской литературой. Кроме того, я оказалась этой литературе нужной. Находила шедевры и достойно их представляла и даже получала дивиденды. Первым откликнулся на мою деятельность румынский Союз писателей, в 1990 году наградивший своей премией за пропаганду румынской литературы. Ещё одну премию, «Инолит» (журнала «Иностранная литература» за лучшие переводы зарубежной «большой прозы»), я получила в 2014 году за перевод романа Матея Вишнека «Господин К. на воле». Вступила в гильдию «Мастера литературного перевода», а потом и в Союз писателей Москвы. «Сталинистский» период остался далеко-далеко в прошлой жизни. Я стала ездить на международные коллоквиумы в Румынии. Кроме деловой части, они предполагали двух-трёхдневное путешествие по стране. Тут можно вспомнить поездку по монастырям Молдовы, ночёвки во дворцах, обеды в монастырских столовых и т. п.
Один раз такой румынский литературный коллоквиум происходил в Париже, и мы во второй раз встретились с Матеем Вишнеком. Тем временем то один, то другой театр России ставил его пьесы. Самым большим успехом пользовалось «Замечательное путешествие медведей панда, рассказанное саксофонистом, у которого была подружка во Франкфурте» (не мой перевод). Очень ко времени в нынешнем мире антивоенная пьеса «Кони под окном». Гротеск, сарказм, абсурд – всё это орудия труда мастера Вишнека. За ним трудно поспеть. Но переведены и готовы к печати романы «Торговец зачинами романов» и «Синдром паники в городе огней». Перевожу роман «Век тумана» про смерть Сталина и ужасы коллективизации.
Выбранный мной в жизни курс на сопротивление через культуру, посильный для тихого русского, каковым я была по воспитанию, позволяет считать, что жизнь прожита не без пользы.
Матей ВИШНЕК
Ричард III не пройдёт,
или Сцены из жизни Мейерхольда
Перевод: Анастасия СТАРОСТИНА
Вольные фантазии на тему предсмертного кошмара, который увидел режиссёр Всеволод Эмильевич Мейерхольд в тюрьме в 1940 году, перед тем как был убит по приказу генералиссимуса Иосифа Виссарионовича Сталина
Действующие лица
Всеволод Эмильевич МЕЙЕРХОЛЬД
СУФЛЁРША
ТАНЯ
ГЕНЕРАЛИССИМУС
РИЧАРД III
ЧЛЕНЫ КОМИССИИ (ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, МАШИНИСТКА и т. д.)
РЕБЁНОК (МАРИОНЕТКА)
ЛЮДИ В ДЛИННЫХ КОЖАНЫХ ПАЛЬТО
МАТЬ
ОТЕЦ
АКТЁРЫ ТРУППЫ (ВАНЯ, ПЕТЯ, АНТОН и др.)
РИЧМОНД
ТЮРЕМНЫЙ НАДЗИРАТЕЛЬ
Другие персонажи из пьес Шекспира (без текста)
Актёры могут играть по нескольку ролей; минимальное число актёров: 5 мужчин, 3 женщины
Сцена 1
Мейерхольд дремлет на стуле посреди сцены. Суфлёрша, у которой одна нога в гипсе, с трудом выбирается из суфлёрской будки и подходит к Мейерхольду. Бережно трясёт его за плечо.
СУФЛЁРША. Товарищ Мейерхольд... Товарищ Мейерхольд...
МЕЙЕРХОЛЬД (вздрагивая). А? Кончилось?
СУФЛЁРША. Ничего не кончилось, я просто хотела сказать, что вы задремали...
МЕЙЕРХОЛЬД. Как? Я задремал? Вы из Комиссии?
СУФЛЁРША. Вы устали, Всеволод Эмильевич. Вы уже три часа ждёте тут, на стуле, и клюете носом. Несколько раз чуть не упали. Хорошо, я вас подхватывала... Но сейчас мне надо идти. В театре больше никого нет. Просыпайтесь-ка... я знаю, что вы устали, но сегодня больше не имеет смысла ждать... Нет, правда, если вы ударитесь головой об пол... вы потеряете сознание... Дать водички?
МЕЙЕРХОЛЬД. Да... Благодарю...
СУФЛЁРША. Пожалуйста. Вы меня даже не узнаете... Ничего. Я – Зенаида. Суфлёрша. Два месяца уже суфлирую в вашей постановке.
МЕЙЕРХОЛЬД. Прости, Зенаида. Мне приснился дурной сон. В голове всё перемешалось... Что сказала Комиссия?
СУФЛЁРША. Ничего не сказала. Все ушли...
МЕЙЕРХОЛЬД. Как это «ушли»? Куда ушли? А обсуждение?
СУФЛЁРША. Откуда мне знать, что и как там у них...
МЕЙЕРХОЛЬД. Но разве они все не были тут только что?
СУФЛЁРША. Были. Но пошли пообедать, а после не вернулись... И вот уже стемнело... Может, мне надо было вас разбудить пораньше, но я боялась.
МЕЙЕРХОЛЬД (идёт к рампе неверным шагом, как будто пытаясь сориентироваться в пространстве). И даже не сказали, что им понравилось?..
СУФЛЁРША. Товарищ Мейерхольд... раз уж я вас тут застала... Я, знаете, давно хотела с вами поговорить... я тоже актриса... Только вот шесть месяцев назад сломала ногу... и мне пока дали другую работу... посадили суфлировать.
МЕЙЕРХОЛЬД. Как будто бы они мне сказали подождать... Сказали, что это минут на 20-30...
СУФЛЁРША (приносит Мейерхольду пальто и шляпу). Ну ничего, мне нравится суфлировать. Даже ощущения остреe – когда видишь театр из суфлёрской будки... А как красиво вы работаете с актёрами... ну прямо ангел... всегда так сердечно и в самую точку... Как я счастлива, что удалось поговорить с вами лично... Я так намучилась из-за этой проклятой ноги... Мне два раза накладывали гипс... В первый раз наложили плохо, и пришлось снова ломать кость, чтобы наложить как следует... Это кошмар... особенно для актрисы... (Снова спускается в суфлёрскую будку.) Зато я получила возможность посмотреть, как вы работаете... Ну всё, идите домой, товарищ Таня, должно быть, уже беспокоится... Хотя наверняка она привыкла вас ждать... И не забудьте сигареты... а главное, спички... (Суёт ему в руку коробок.) А то они вам этой ночью понадобятся...
МЕЙЕРХОЛЬД (рассеянно, со шляпой в руке). И всё же они мне хлопали от души...
Сцена 2
Темнота. Бурные аплодисменты, переходящие в овацию,
и т. п. признаки театрального триумфа.
Тишина.
Мейерхольд и Таня спят. Комнату прочёсывают время от времени световые лучи, идущие снаружи, это может быть свет фар или милицейской мигалки.
Таня вскрикивает и просыпается. Привстаёт в кровати, замирает. Луч света обозначает огромный живот женщины на сносях. Таня машинально его гладит. Спускается с кровати, проходит через комнату в ванную.
Мейерхольд тоже резко просыпается. Привстаёт в кровати,
замирает с коробком спичек в руке. От окна идёт негромкий шум.
Мейерхольд идёт к окну, распахивает створки. Похоже, что подъехала
и стала прямо под окном машина, но мотор не выключен.
Двое в длинных кожаных пальто входят в комнату.
За окном появляется Генералиссимус с трубкой в зубах.
Двое в кожанках без особого рвения копаются в вещах Мейерхольда, а он тем временем окаменело смотрит на Генералиссимуса.
МЕЙЕРХОЛЬД. Товарищ генералиссимус... вы?
ГЕНЕРАЛИССИМУС. Как поживаешь, товарищ Мейерхольд?
МЕЙЕРХОЛЬД. Но как это возможно?.. (Кричит Тане, которая зашла в ванную.) Таня, ты только посмотри, кто тут у нас... Таня, у нас гость...
ГЕНЕРАЛИССИМУС. Тсс! Не кричи так громко... Соседей разбудишь. Пусть спят, ты же видишь, ещё ночь... Я бы зашёл, да времени нет... Дела... Но поскольку я всё равно проезжал мимо, я подумал, а что, если поприветствовать Всеволода Эмильевича... самого великого режиссёра страны... «Ричард Третий» получился на славу, Всеволод Эмильевич! Ты мне позволишь, надеюсь, звать тебя Сева?
МЕЙЕРХОЛЬД. Как, вы видели спектакль? Уже? Вы были вчера в зале? Вы даже не представляете себе, как я рад, потому что... и Комиссия тоже посмотрела. Никак не кончат обсуждать...
ГЕНЕРАЛИССИМУС. Какая сила! Какое предостережение дуракам! Какая смелость! Вот почему Партия держится за таких людей, как ты, как Булгаков, как Шостакович... потому что вы – судьи истории. Потому что вы – неподкупная сила нации... Эту пьесу Гоголя, которую ты поставил пять лет назад, я смотрел пять раз...
МЕЙЕРХОЛЬД (в панике, обернувшись к ванной). Таня, где же ты? (К Генералиссимусу.) Я надеюсь, надеюсь, что товарищи из Комиссии скоро одобрят премьеру... Уже три дня товарищи дискутируют... Я всё ждал, что они зададут мне вопросы... Три раза они смотрели спектакль... но не задали мне ни одного вопроса.
ГЕНЕРАЛИССИМУС. Не порть себе кровь, Сева... Комиссии для того и созданы, чтобы всё размусоливать... Лучше скажи мне, как это тебе, Сева, удаётся делать спектакли, от которых дух перехватывает.
МЕЙЕРХОЛЬД. Ну...
ГЕНЕРАЛИССИМУС. На самом деле я знаю. Искусство есть искусство. Искусство с большой буквы, глубокое искусство, всегда видно... М-да... что тут ещё скажешь... К сожалению, я должен идти... В любом случае, все граждане нашей родины должны посмотреть этот спектакль... Потому что твой спектакль – это больше, чем театральная пьеса, это судебный процесс... Судебный процесс над историей...
МЕЙЕРХОЛЬД. Товарищ генералиссимус, я, я... это такая честь для меня, что вы зашли... Тысяча благодарностей, что вы зашли, товарищ генералиссимус...
ГЕНЕРАЛИССИМУС. Надо, надо изобличать историю, дорогой Сева... Ты позволишь мне звать тебя Севой, да? (Вытряхивает трубку.) Какая паршивая трубка... Вот вам, подарок на Новый год от Берии... При каждом сквознячке гаснет... Огонька не найдётся, Сева?
МЕЙЕРХОЛЬД. Найдётся, да... (Подносит зажжённую спичку к трубке генералиссимуса.) Знаете ли, искусство для меня всегда приравнивалось к внутреннему голосу...
ГЕНЕРАЛИССИМУС. Ты очень хорошо делаешь, что прислушиваешься к внутреннему голосу... потому что только внутренний голос говорит правду... Нет? Кто ещё скажет правду, если не внутренний голос... До свиданья, Сева.
Двое в кожаных пальто выходят. Слышно, как в ванной ударяет струя воды.
МЕЙЕРХОЛЬД. Уже неделю идут прогоны для Комиссии. Неделю мы играем только для Комиссии... После первой Комиссии пришла вторая Комиссия... Потом третья Комиссия, расширенная... И потом четвёртая Комиссия, суженная... И никто не задал мне ни одного вопроса...
Генералиссимус исчезает. Слышно, как хлопает дверца, «клак»,
и шум удаляющейся машины.
Сцена 3
Одетый в костюм своей эпохи, Ричард III выходит из ванной.
Вид у него несколько карикатурный: огромный горб и руки в крови.
Хромая, Ричард III подходит к Мейерхольду.
РИЧАРД III. Убрался?
МЕЙЕРХОЛЬД. Да...
РИЧАРД III. И что?
МЕЙЕРХОЛЬД. И ничего.
РИЧАРД III. Говорил я тебе: помяни моё слово, сейчас не время ставить «Ричарда III».
МЕЙЕРХОЛЬД. Ах, оставь! Ты не слышал, что он сказал? Он сам сказал... «Прислушивайся к внутреннему голосу».
РИЧАРД III. А я тебе говорю: помяни моё слово. Не время для «Ричарда III». Ты и так числился в опасных. У нас в стране те, кто владеет искусством будоражить массы или смешить их, числятся в опасных. Я же тебе советовал: ставь «Отелло»... Пьеса красивая, с грустинкой, про любовь...
МЕЙЕРХОЛЬД. Послушай, Ричард, чего ты так напуган? Почему ты не свободен вот тут, в своей собственной голове, она же твоя и только твоя?
РИЧАРД III. И я тебе советовал: ставь «Ромео и Джульетту»... Пьеса красивая, с грустинкой, про любовь...
МЕЙЕРХОЛЬД. А всё-таки сам подумай: «Ричард III» – это же не запрещённая пьеса. В нашей стране Шекспира преподают в школах, в университетах... Все пьесы Шекспира переведены на наш прекрасный родной язык... их можно найти в публичных библиотеках... в любой библиотеке... Чего ты так напуган, Ричард? Ведь мы живём в свободной стране! Мы живём в стране рабочего класса, который сам строит собственную судьбу... Мы же хозяева собственной судьбы... Почему мы должны чего-то бояться...
В пароксизме паники Ричард III бросается к окну,
открывает его и силится взобраться на подоконник.
РИЧАРД III. Чёрт подери, подсади же меня!
Мейерхольд помогает Ричарду III забраться на подоконник. С таким видом, будто он бежит от опасности, Ричард III бросается из окна.
МЕЙЕРХОЛЬД (кричит вслед Ричарду III, который находится в свободном падении). Погоди, куда же ты? Ты же видел, я разжёг ему трубку... А это не пустяк – разжечь ему трубку...
Сцена 4
Снова слышно, как в ванной ударяет струя воды. Дверь ванной распахивается. Сильный свет ослепляет Мейерхольда.
Несколько окровавленных персонажей вываливаются в комнату.
Это «жертвы» Ричарда III из шекспировской пьесы. С видом обвинителей
эти духи идут к рампе: леди Анна, герцог Кларенс и т. д. Группа, гротескная
и ирреальная, останавливается у рампы, с укором глядя на зрителей.
Вслед за этой группой появляется Таня в ночной рубашке, запачканной кровью
на животе. В её повадке есть что-то инквизиторское, она смотрит
на Мейерхольда с нескрываемой суровостью. А всякий раз, как она обращается
к Мейерхольду, группа окровавленных духов подхватывает её жесты,
как будто между ней и ними существует механическая связь.
МЕЙЕРХОЛЬД (всё ещё переживая явление генералиссимуса). Таня... Ты всё-таки его видела, правда? Ты тоже его видела... Он заходил, и я разжёг ему трубку... А это не пустяк – разжечь ему трубку... Таня...
ТАНЯ. Ты с кем разговариваешь, уголовник? Ты думаешь, что говоришь со своей женой?
МЕЙЕРХОЛЬД. Таня, Господь с тобой, да что происходит?
ТАНЯ (истерично). И ко всему прочему ты меня ещё и не узнаешь!..
МЕЙЕРХОЛЬД. Неправда, Таня... Зачем ты так со мной?
ТАНЯ. Я – голос самоцензуры!
МЕЙЕРХОЛЬД. Нет, неправда, только не это...
ТАНЯ. Ты сделал из Ричарда III положительного героя...
МЕЙЕРХОЛЬД. Нет, неправда. Никто не имеет права вторгаться вот так в мою собственную голову!
ТАНЯ В КАЧЕСТВЕ ГОЛОСА САМОЦЕНЗУРЫ. Товарищ Мейерхольд, твоя голова есть территория, которая принадлежит рабочему классу.
МЕЙЕРХОЛЬД. Нет, моя голова есть территория, которая принадлежит мне!
ТАНЯ В КАЧЕСТВЕ ГОЛОСА САМОЦЕНЗУРЫ. А вот и нет (По-мазохистски выставляя напоказ кровь на своей ночной рубашке.) Так значит, ты и правда думаешь, что партия не заметила твою аферу, не заметила твой демарш, напичканный намёками? Ты правда думаешь, что у партии нет глаз? Ну-ну, ошибаешься, у партии глаз зоркий.
Властным жестом она приказывает Мейерхольду снять пижаму. Мейерхольд стеснительно раздевается и передаёт Тане верх и низ пижамы.
МЕЙЕРХОЛЬД (напуганный, впадая в самокритику). Товарищи, ваши толкования ошибочны. При всём том, однако, я должен разоблачиться перед партией. Да, в моём спектакле есть некоторый сумбур – таким он родился в моей голове. Да, спектакль отбился от рук, ещё не родившись. И всё потому, что театральное искусство к этому предрасположено. Спектакль бывает похож на золотую рыбку, которая проходит у тебя сквозь пальцы... (Вдруг застыдившись собственной самокритики.) Нет, это исключено, я отказываюсь от всего этого маскарада... То, что сейчас происходит, не может быть. Внутри себя я свободный человек. Всё-таки, всё-таки, всё-таки. Никто не может вторгаться вот так в мою собственную голову!
ТАНЯ В КАЧЕСТВЕ ГОЛОСА САМОЦЕНЗУРЫ. А вот и может. Рабочий класс может.
МЕЙЕРХОЛЬД. Но всё же, всё же, всё же... моя голова – это частная собственность...
ТАНЯ В КАЧЕСТВЕ ГОЛОСА САМОЦЕНЗУРЫ. А вот и нет. В нашей стране частная собственность упразднена.
МЕЙЕРХОЛЬД. При всём при том вы не можете быть в одно и то же время и внутри моей головы, и вне её...
ТАНЯ В КАЧЕСТВЕ ГОЛОСА САМОЦЕНЗУРЫ. А вот и можем, потому что мы бдим. (Осматривает пижаму со всех сторон и достает из кармана блузы коробок спичек.) Почему Ричард III получился у тебя такой симпатичный и жизнерадостный?
МЕЙЕРХОЛЬД. Товарищи, я должен покаяться. В спектакле, который только что просмотрела Комиссия Министерства культуры и пропаганды на предмет задействования и распространения, персонаж Ричард III – скорее положительный, симпатичный и жизнерадостный, потому что он увернулся от моей революционной бдительности. (Криком.) А теперь оставьте меня в покое!
ТАНЯ В КАЧЕСТВЕ ГОЛОСА САМОЦЕНЗУРЫ (чиркает спичкой и подносит огонёк к лицу Мейерхольда). Всеволод Эмильевич, почему в твоём спектакле духи убитых Ричардом III остаются на сцене до конца представления и смотрят зрителям прямо в глаза? В то время как кровавый Ричард смотрит исключительно в пространство?
МЕЙЕРХОЛЬД (ходит между персонажами, «убитыми» Ричардом). Товарищи, каюсь. Персонаж Ричард III оказался сильнее меня. Боюсь, что не сумел совладать с его действиями на сцене. В любом случае, товарищи, благодарю вас, что вы открыли мне глаза. Благодарю вас за то, что вы сидите в моей голове... Благодарю вас, что вы бдите... По-товарищески благодарю вас...
Когда спичка догорает, на сцене становится темно.
Сцена 5
Мейерхольд сидит на стуле посреди сцены, голый по пояс.
Подходит, хромая, Ричард III.
РИЧАРД III. Ну? Посидел-подумал?
МЕЙЕРХОЛЬД (как будто стряхивая с себя кошмар). Да. Разве не видно? Повернись-ка, хочу посмотреть на горб.
Ричард III показывает ему свой горб.
МЕЙЕРХОЛЬД. Слишком большой. (Кричит, обернувшись к кулисам.) Таня, горб чуть поменьше.
Таня в качестве художника сцены действует оперативно и со знанием дела.
Выносит другой горб, снимает с Ричарда большой
и прикрепляет тот, что принесла, поменьше.
МЕЙЕРХОЛЬД. М-да... ну давай, попробуем...
Ричард III, хромая, идёт к рампе.
РИЧАРД III. Здесь нынче солнце Йорка злую зиму
В ликующее лето превратило;
Нависшие над нашим домом тучи
Погребены в груди глубокой моря.
МЕЙЕРХОЛЬД. Ричард!
РИЧАРД III. Да?
МЕЙЕРХОЛЬД. Мне не нравится, как ты хромаешь. Не переигрывай, ходи нормальнее.
РИЧАРД III (начинает снова, бросив укоризненный взгляд на Мейерхольда).
Здесь нынче солнце Йорка злую зиму
В ликующее лето превратило;
Нависшие над нашим домом тучи...
МЕЙЕРХОЛЬД. Ричард...
РИЧАРД III. Чёрт, что там ещё?
МЕЙЕРХОЛЬД. Нервирует меня всё-таки этот твой горб. (Кричит в сторону кулис.) Таня, будь любезна, горбик поменьше.
Таня выносит ещё один горб.
РИЧАРД III (с досадой). Да что ж такое, Сева, почему он тебя нервирует?
МЕЙЕРХОЛЬД. Потому что нехорошо это, вот почему. Ну, давай дальше...
РИЧАРД III. У нас на голове – венок победный;
Доспехи боевые – на покое;
Весельем мы сменили бранный клич...
МЕЙЕРХОЛЬД. Минутку... Таня, убери совсем этот несчастный горб.
РИЧАРД III. То есть как? Ты что, оставишь меня без горба?
МЕЙЕРХОЛЬД. Да, с горбом покончено. Горб капут.
РИЧАРД III. Но ведь Комиссия уже видела меня с горбом, причём с большим горбом. Что скажет Комиссия, когда увидит, что ты отнял у меня горб?
МЕЙЕРХОЛЬД. А я тебе говорю: с горбом покончено. Точка. Пусть у тебя лучше будет перекос в плечах... нет, скорее слева... ага, когда ходишь, держи левое плечо чуть ниже... Не слишком... Чуть-чуть... Вот так... усвой, что это будет единственный телесный изъян у Ричарда.
РИЧАРД III. То есть больше не хромать?
МЕЙЕРХОЛЬД. Нет, ходи нормально. И откажемся от мантии.
РИЧАРД III. Но это же красиво, с мантией... Комиссия видела меня с мантией...
Таня снимает мантию с плеч Ричарда III.
МЕЙЕРХОЛЬД. Нет, это карнавальная мантия. Я хочу, чтобы Ричард был настоящий, чтобы он выглядел по-человечески. Хочу правдоподобия. Ну, давай дальше.
РИЧАРД III (расстроенный донельзя).
У нас на голове – венок победный;
Доспехи боевые – на покое;
Весельем мы сменили бранный клич
И музыкой прелестной – грубый марш...
МЕЙЕРХОЛЬД (делает знак Тане). Сними с него эту шляпу... И цепь с шеи...
РИЧАРД III. Сева, ты сексуально озабоченный, ей-богу... Что ты делаешь, ты хочешь меня совсем оголить? Ты меня расстраиваешь, честное слово...
МЕЙЕРХОЛЬД. Расстраивайся, но текст говори...
РИЧАРД III. И грозноликий бой чело разгладил… (Мейерхольд указывает на меч Ричарда. Таня освобождает его от меча.)
Уж он не скачет на конях в броне,
Гоня перед собой врагов трусливых,
А ловко прыгает в гостях у дамы
Под звуки нежно-сладострастной лютни...
Мейерхольд знаком указывает на рукавицы и массивный пояс Ричарда.
Таня заставляет Ричарда сдать ей рукавицы и пояс.
Сцена 6
Прожектор светит в лицо Мейерхольду. Всё напоминает сцену допроса,
как будто бы Мейерхольд находится перед лицом Комиссии.
Машинистка отбивает на пишущей машинке вопросы и ответы.
Машинка строчит инфернально, как пулемёт.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Входите, входите, товарищ Мейерхольд. Мы вас надолго не задержим. Мы знаем, что у вас много работы... У нас к вам только один вопрос... в связи с этим автором... с англичанином... (Заглядывает в многостраничное досье.) Шекспир Вильям... Садитесь. Хотите воды? Итак, Комиссия проанализировала со всем вниманием то, как вы потрудились… то, как вы служите рабочему классу... И именно по этой причине, чтобы не осталось никаких сомнений, я запросил у наших органов досье на автора... на англичанина на этого... Такая вот штука... Мы как раз приступаем к анализу его досье... к нему, кстати, прилагается фотография... (Протягивает Мейерхольду фотографию с известного портрета Шекспира.) Вы в состоянии подтвердить, что это фотография вышеназванного лица?
МЕЙЕРХОЛЬД. Да.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Значит, у вас нет сомнений, что речь идёт о его фотографии?
МЕЙЕРХОЛЬД. Нет.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Чудненько. Это всё, что мы хотели узнать. На данный момент... хотя... поговаривают, что он не так чтобы подлинный, этот портрет...
МЕЙЕРХОЛЬД. Да, как будто бы так...
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Впрочем, ещё поговаривают, что подлинных среди всех его портретов вообще нет...
МЕЙЕРХОЛЬД. Да, как будто бы так...
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Значит, вы были в курсе всего того, о чём поговаривают, товарищ Мейерхольд?
МЕЙЕРХОЛЬД. Да, был.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Чудненько... А ещё поговаривают, что якобы неподлинный и его бюст, установленный перед церковью в... (читает по бумаге) в Страт-фор-де, где якобы похоронен вышеназванный Шекспир... Вы были в курсе всего этого, товарищ Мейерхольд?
МЕЙЕРХОЛЬД. Да, был.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Чудненько... (Перелистывает материалы досье.) А слухи о том, что никто никогда, даже в Англии, равно как и во всех остальных странах, что никто никогда не видел ни единого листка, написанного его рукой, – вы были в курсе этого?
МЕЙЕРХОЛЬД. Да, был.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Чудненько. По крайней мере, есть ясность. И вы были в курсе, что никто никогда не предъявлял никому оригиналы его пьесы в рукописи?
МЕЙЕРХОЛЬД. Да, был.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Чудненько... Выходит, что эта персона – призрак, как говорится... Ха-ха... Но это ничего. Нам было важно всё это узнать, потому что Комиссия как раз начинает разбираться... и если окажется, что этот субъект, о котором известно, что он был мелким буржуа из Стратфорда, не был автором пьес, которые ему приписывают...
МЕЙЕРХОЛЬД. Был – не был… Этого драматурга всё равно играют больше всего в мире...
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Играют – не играют, мы, товарищ Мейерхольд, с нашей стороны, выполняем наш долг. Мы изучаем информацию из досье вышеназванного лица. Стараемся всё прояснить. Отвечайте, вы были в курсе, что вышеназванный был мелким буржуа?
МЕЙЕРХОЛЬД. Был...
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. И вроде бы поговаривали, что актёром он был не ахти. Какого вы мнения по этому вопросу?
МЕЙЕРХОЛЬД. Я... какого мнения... нормального...
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Но вам известно, какую роль он играл в пьесе под названием «Гамлет»?
МЕЙЕРХОЛЬД. Да, он играл роль призрака.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Чудненько. Это всё, что я хотел выяснить... Благодарим вас, товарищ Мейерхольд, Комиссия проанализирует всё это... Мы вас тут же пригласим, если понадобится дополнительная информация...
Сцена 7
Мейерхольд сидит в одиночестве на своём стуле посреди сцены. Тишина.
Примерно через минуту дверь тихонько открывается.
Входит мать Мейерхольда: в одной руке – чемодан, в другой – чашка чая.
МАТЬ. Сева, Сева, мальчик мой... Вот, попей тепленького чайку...
МЕЙЕРХОЛЬД (в изумлении). Мама... что ты здесь делаешь?
МАТЬ. Ох, я себе места не нахожу, как подумаю, сколько ты работаешь... Без продыху ты работаешь, без продыху...
МЕЙЕРХОЛЬД (в крайнем смущении, шёпотом). Кто тебя сюда вызвал? Как тебя сюда пропустили?..
МАТЬ. Может, подсластить? Ещё сахарку?
МЕЙЕРХОЛЬД. Нет, нет, хватит...
МАТЬ (заставляя его отпить из чашки). Передать не могу, как я тобой горжусь... Как подумаю, что ты – моё дитятко... что это я тебя такого талантливого уродила...
МЕЙЕРХОЛЬД (шёпотом). Мама, зачем ты приехала?
МАТЬ (вынимает из чемодана свитер). С тобой повидаться. Но ты, я вижу, моему приезду не рад.
МЕЙЕРХОЛЬД. Я рад, только у меня репетиция в самом разгаре...
МАТЬ (заставляя его надеть свитер). Вот, надень-ка... Тут сквозняки, в этом театре... И пуще всего на сцене, дует отовсюду... О чём я говорила? Ах, да... как жаль, что ты не поставил «Укрощение строптивой»... Не знаю, почему эту пьесу уже столько лет не ставят. Жаль. Пьеса такая хорошая, весёлая, про любовь... (Достаёт из чемодана пару домашних тапочек.) Надень-ка, надень сейчас же!
МЕЙЕРХОЛЬД (по-прежнему шёпотом). Мама, ей-богу, не срами меня...
МАТЬ. Какой же это срам, ведь я тут – от Наркомсовра.
МЕЙЕРХОЛЬД. Что?! От какого ещё Наркомсовра?
МАТЬ. От Народного комиссариата по борьбе с протаскиванием антинародной классики в современность. Наркомсовр. Да, меня прислал Наркомсовр, и мне не стыдно, что меня прислал Наркомсовр... И имей в виду, что я – не единственная мать-пенсионерка, которая добровольно сотрудничает с Народным комиссариатом по борьбе с протаскиванием антинародной классики в современность... Дело не в возрасте. Нас попросили выполнить полезную для родины работу, и мы её выполняем... (Резко меняя тон.) И вообще, пьесы Шекспира надо ставить в исторических костюмах. Потому что они из другой эпохи. Чему тебя только в школе учили? Ведь они, эти пьесы, говорят о другой эпохе. О старине... об истории английского народа... а мы его уважаем, этот народ... И потому как мать я имею право спросить тебя... спросить тебя, своего родного сына... зачем ты взялся показывать нам тяжёлую страницу из истории другой эпохи в костюмах нашей эпохи? Представь себе, что я – это рабочий класс. Представь себе, что рабочий класс здесь, перед тобой, и призывает тебя к ответу...
МЕЙЕРХОЛЬД (внезапно сдаваясь). Хорошо, мама, как скажешь...
МАТЬ. Ты только посмотри, что ты сделал из этого несчастного... как его… из Ричарда этого, который на третьем месте... (Обернувшись к кулисам.) А ну-ка, поди сюда! (Ричард III подходит с робким видом, как ребёнок, которого отчитывают.) Он у тебя одет так, как будто это гражданин нашей страны. Нехорошо. Некоторые могут что-нибудь подумать. Понимаешь, Сева?
РИЧАРД III (отвечает вместо Мейерхольда). Да.
МАТЬ (отвешивая Мейерхольду несколько подзатыльников, как нашкодившему мальчишке). А я знаю, как мать, что ты не хотел осовременивать. (Подзатыльник.) Или может быть, ты хотел осовременивать?
МЕЙЕРХОЛЬД (покорно принимая удары). Нет, мама!
РИЧАРД III (которому тоже перепадает подзатыльник-другой). Нет, мы – нет, никогда!
МАТЬ. В точности так я и сказала. Кто-кто, а наш рабочий класс знает, что ты не скатился до буржуазной режиссуры, это она заражена ненавистью и гнусными инсинуациями... Рабочие нашей родины и партия рабочих знают, что мой сын неспособен погрязнуть в этой высшей форме низости, которая есть инсинуация... в низости намека... в низости из низостей... Или может быть...
МЕЙЕРХОЛЬД (перепуганный). Нет, мама, нет!
РИЧАРД III (перепуганный). Нет, клянусь кровью матери, нет!
МАТЬ. Вот и хорошо... В точности так мы и думали, мы, добровольцы-пенсионеры из Наркомсовра... Мы знали, что твоя режиссура не ставит целью подорвать основы нашего рабочего Государства... Или может быть...
МЕЙЕРХОЛЬД. Нет!
МАТЬ. Хорошо. Тогда больше не закладывай этого твоего Шекспира... Нечего смешивать божий дар с яичницей, понял? (Достаёт из чемодана шпагу, мантию, цепь, рукавицы, шляпу и пояс Ричарда III и передаёт их последнему. Тот торопливо напяливает всё на себя.) Большому художнику не к лицу закладывать другого большого художника. Ну, всё, мальчик мой, я пошла... (Вдруг её прошибает слеза. Она вынимает платочек, отирает глаза, сморкается, обнимает Мейерхольда и пр. Напоследок достаёт из чемодана погремушку для новорождённого.) Тане когда рожать?
Мать суёт погремушку в руку Мейерхольду и выходит, не дожидаясь ответа.
Продолжение читайте по подписке.
Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.
Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.
Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.
Comments