Тайна личности Достоевского: писатель глазами философа Н. О. Лосского

Литературовед, литературный критик, поэт, прозаик, переводчик с польского, кандидат филологических наук.

Родилась в Красноярске, жила в Москве, с 2013-го в Израиле. Выпускница филфака МГУ. Редактор на Центральном ТВ (1967–1970), старший научный сотрудник ИНИОН АН РАН (1972–1992).

Автор переводов сочинений Марека Хласко, Иоанна Павла II (Кароля Войтылы); Юзефа Тишнера, Кшиштофа Михальского, Анд­жея Валицкого, Марека Скварницкого, Терезы Оболевич, Эльжбеты Тоши и др. Автор «литературных портретов» Вацлава Гавела, Иоанна Павла II, Чингиза Гусей­нова. Автор двух романов, документальной прозы, трёх поэтических книг, литературоведческого исследования о Бродском.

Печаталась в альманахе «Клуб N» (при русском ПЕН-клубе), дайджесте «Культурология» (2017), журналах «Огни столицы» (Израиль), «Лига культуры» (Одесса). Эссе и переводы публиковала в русских, польских и американских изданиях о польской и русской литературе, русской философии, герои публикаций: Адам Мицкевич, Фридрих Горенштейн, Пётр Чаадаев, Владимир Печёрин, Владимир Соловьёв, Павел Флоренский, славянофилы.

В № 2 (6) за 2024 год «Тайных троп» опубликовала статью памяти супруга – литературоведа, писателя Чингиза Гусейнова «Чингиз и его парал­лельные миры».

Тайна личности Достоевского: писатель глазами философа Н. О. Лосского

Творчество Достоевского вызывало особо пристальное внимание именно у философов, что легко объясняется прежде всего его манерой письма и подтверждается одним из последних исследований нынешнего времени – книгой польского философа Яна Красицкого «Достоевский как лаборатория идей», в которой собраны и проанализированы высказывания о русском писателе философов, литературоведов и переводчиков со времён Достоевского и до наших дней. Благодаря этому воссоздаётся не только специфика восприятия русского писателя в мире, но и само движение философской мысли. В качестве доказательства Красицкий приводит важнейшие выводы Н. Лосского из его книги «Достоевский и его христианское миропонимание», в частности – главы «Больное и здоровое у Достоевского»: «писателя интересовало не то, что было в человеке типичным, но что было индивидуальным и неповторимым. Не человеческие типы и характеры как таковые, а человеческая личность в целом. Его занимают не столько известные формы духовной жизни, сколько «моменты борьбы добра и зла, переоценка ценностей, драматические столкновения», а самой его великой темой была «борьба дьявола с Богом в сердце человека».

О Достоевском принято говорить, что многие его герои душевнобольные, но это были не душевные болезни, а всего лишь неврозы, борьба же шла духовная, и Лосский прав, когда не соглашается с психиатрическим тезисом, согласно которому само якобы «его творчество – болезненное». Не зря же говорят о феномене русской религиозной философии, но тогда можно говорить и о феномене «русской духовной философии», в которой Достоевский, как и Гоголь до него, на своём «духовном пути» заполнил немало страниц.

На первый взгляд, вызывает некое замешательство сам факт того, что философ, отличающийся чёткостью и ясностью мысли, строгим и логичным мышлением, обращается к творчеству и личности Достоевского. Об этом пишет и ученик Лосского Сергей Левицкий, представляя его книгу «Достоевский и его христианское миропонимание». Первое издание вышло в переводе на словацкий язык в 1946 г. Эта книга Н. Лосского, одна из глав которой обращена к так называемому «больному Достоевскому», – заключительный аккорд в его философских работах, посвящённых проблемам гносеологии, метафизики и этики. Более того, по мнению С. Левицкого, Лосский

«явился первым русским мыслителем, которому удалось создать внутренне цельную и внешне законченную систему философского мировоззрения».

Но почему Лосский обратился к творчеству именно Достоевского, – задаётся вопросом Левицкий (и не только он) и делает очень важный вывод: для русского писателя «однажды нарушенная гармония может быть восстановлена не возвратом к былому равновесию, а достижением новой гармонии через дисгармонию. В мире, исполненном силами зла, нравственно недопустимо пребывать в духовной гармонии», – писал Левицкий.

«Достоевский призывает нас к духовному подвигу катарсиса через объективацию и изживание зла. Достоевский – писатель визионерского, профетического склада. Его визионерство не вмещалось в рамки художественного реализма, хотя сам он и старался держаться этих рамок. Весь мир героев Достоевского, при всём соблюдении формального художественного реализма, фантастичен и, при всей фантастичности, реален в высшем смысле этого слова».

Трагедия Достоевского – не древняя трагедия Рока, но современная, христианская трагедия свободы, утверждает Левицкий и чуть дальше уточняет:

«Трагедия не должна означать безысходности».

Ибо трагедия у Достоевского, это –

«”трагедия свободы”, изобличающая зло, неизбежно вытекающее из безбожия».

Я не случайно так много привожу высказываний Левицкого о Достоевском – он один из первых, кто высоко оценил открытия Лосского, изучившего и описавшего творчество Достоевского, приравняв их к «новому коперниковскому перевороту в гносеологии, в направлении преодоления дуализма между сознанием и бытием в акте интуиции как „созерцания предмета в подлиннике”». Об этом, считает Левицкий, свидетельствует его «Обоснование интуитивизма». Именно в ключевых работах Лосского систематизируется философия интуитивизма и персонализма, которая и заложила основу его философской концепции творчества Достоевского.

Между тем если следовать логике научной библиографии Лосского, то тут прежде всего надо отметить его труд «Мир как органическое целое», где часть определяет целое и наоборот, а мир понимается как система подобных элементов; в мире действуют деятели высшего и низшего порядка; вот в такого рода иерархии и возникает зло, искажающее мировой порядок. Что касается «Обоснований интуитивизма» – работы, тоже вышедшей ещё в России, то здесь, мне думается, философ ближе всего подходит к своему главному труду – о Достоевском, если учесть, что первый вариант названия этой работы звучал как «Обоснование мис­тического эмпиризма», что, однако, не помешало автору, изменив впоследствии название работы, сам термин сохранить.

Следующая работа Н. Лосского – «Свобода воли», по мнению Бердяева, отличается

«удивительной ясностью мысли и систематичностью изложения», а потому «нельзя не приветствовать появление его книги».

Вместе с тем он высказывает и своё несогласие

«с критическим разбором разных учений о свободе воли»,

однако признаёт его как

«систематическое исследование свободы воли с точки зрения идеал-­реалистического миросозерцания самого Н. Лосского»,

отмечая, что

«в этой части книги есть много очень ценного и замечательного».

И подчёркивает:

«На вопросе о свободе воли пытается Н. Лосский оправдать свой интуитивизм».

Более того, пишет Бердяев под влиянием прочитанного:

«Свобода коренится не в природе человека, а в идее человека»,

что становится прямым шагом в направлении к Достоевскому.

Другой такого рода шаг можно усмотреть в монографии Лосского «Условия абсолютного добра», в которой учёный обосновывает христианскую этику, исходя из религиозного персонализма и подразумевая, что абсолютное добро есть главная черта характера именно русского человека. Это детально доказывается им в исследовании «Характер русского народа», где он выявляет его главные черты – поиски добра и религиозность. Эти идеи так или иначе нашли отражение в его концепции Достоевского.

Трудом, суммирующим представления Н. Лосского о русском человеке, что заметно и в его интерпретации Достоевского, стала его «История русской философии», которая впервые вышла на английском языке в 1951 г. Её начальной датой, по мнению Лосского, было принятие на Руси христианства в 988 г., следующий этап отмечен Радищевым. На этом завершается инкубационный период русской истории. Самостоятельность философской мысли в России фиксируют, по его наблюдениям, славянофилы (Киреев, Хомяков и их принцип соборности) и противостоявшие им западники (Чаадаев, Белинский, Бакунин). Именно славянофилы, полагает Лосский, «подготовили» приход Соловьёва, обозначившего «философию вечной женственности и всеединства», и он же способствовал появлению «плеяды философов» (братья Трубецкие, С. Булгаков, А. Флоренский, Н. Бердяев, Л. Карсавин и др.).

Своё место в истории русской философии, по Лосскому, занимают поэты-символисты (А. Белый), а также В. Иванов с его «злым принципом» и Мережковский с Розановым, проповедовавшие «Идею пола». Между тем в противоположность им,

«излишне рационализировавшим и без того иррациональный мир Достоевского и, пожалуй, чересчур подчёркивавшим хаотическое начало в нём, Лосский, по мнению Левицкого, освещает Достоевского примиряющим в “высшей гармонии духа” светом своего целостного разума. Отнюдь не умаляя трагического характера мироощущения писателя».

И в заключение не без горечи констатирует:

«Правительство считало философские идеи опасными и подвергало философов преследованиям».

Лишь в 1860 году эпоха гонений закончилась, а в царствование Александра III русская философия «догнала западноевропейскую мысль», однако интеллигенция озаботилась «проблемой введения социализма». Второе дыхание русская философия получила лишь в 1909 году, когда был выпущен сборник «Вехи». Но Революция 1917 года «уничтожила весь этот свободный расцвет духовной жизни».

Взгляд Лосского на Достоевского, подчёркивает Левицкий, не был прямым отражением выявляемых им воззрений русских философов, которые составляют лишь фон, ибо сам взгляд неоднозначен: он предстаёт в нескольких ракурсах, отразивших разные стороны натуры и жизни не только самого писателя, но и автора монографии: в философском, читательском и человеческом (религиозно обобщающем) ракурсах. Отсюда двойственность самого читательского аспекта Лосского: здесь он выступает не только как философ, но и как читатель Достоевского. Философская картина его творчества вырисовывается постепенно, с усилением её религиозной наполненности. Тогда как личность писателя просматривается им едва ли не с детства, обозначившего яркие черты его характера: «адское самолюбие», склонность «жить в мире фантазии», что усиливалось его уединённым образом жизни и сразу стало находить своё отражение в его творчестве («Хозяйка»).

С одной стороны, он жалуется в письме к брату на свой скверный характер, с другой – удовлетворяет «жажду любви» в мечтах и воображении («Белые ночи», «Бедные люди», «Неточка Незванова»). Он проявил своё человеческое в случае с Ястржемским, которого приговорили в Тобольске к каторге, и он был близок к самоубийству, как глубоко сочувствующим и внимательным, «сумевшим удержать его от такого поступка».

На небосклоне исследований творчества Достоевского работа Лосского не менее значима, чем, например, концепции о писателе М. Бахтина, сосредоточившегося на текстологической структуре его романов. Концепция же Лосского – религиозная, именно она позволила ему охватить всё написанное писателем: не только его сочинения, включая черновики, но и дневники, письма, всякого рода записи, причём письма и его, и к нему, а также о нём (письма Страхова к Толстому). Всё это дало основание Лосскому пересмотреть натуру писателя, в котором видели неврастеника и не раз упрекали в сексуальных домогательствах. Не случайно Анна Григорьевна, жена Достоевского, заступается за него, замечая, что он был человеком

«с нежным сердцем, но не умеющим высказывать свои чувства».

Личность Достоевского сформировалась под влиянием его сложной жизни: приговор и ожидание казни, внезапно заменённой ссылкой, которая сыграла основополагающую роль в его религиозном воспитании: Евангелие, полученное от жён декабристов, стало его единственной книгой для чтения. Усилилась и болезненность его натуры – с юности он страдал припадками эпилепсии, которая была так ярко выражена, что его случай бывал примером для изучения болезни. Эпилепсия внимательно исследована не только медиками, но и литературоведами, описана в литературе. Некоторые герои Достоевского – эпилептики: князь Мышкин («Идиот»), Павел Смердяков («Братья Карамазовы»), Кириллов («Бесы») и девочка Нелли («Униженные и оскорблённые»). Несмотря на свою болезнь, князь Мышкин, в частности, – человек со здоровым рассудком.

Лосский не рисует гармоничную личность писателя, но прослеживая его путь «игрочишки» от всплесков к осознанному пониманию того, что тот должен это бросить, выстраивает нелёгкий, однако реалистичный путь Достоевского, преодолевавшего мучивший и тяготивший его искус:

«Я как будто переродился весь нравственно (говорю это и тебе и Богу)», –

писал он покаянно и уже окончательно – в письме жене.

Это перерождение писателя Лосский прослеживает на протяжении всего исследования. И самое главное, с моей точки зрения, это наиболее цельная, органичная и убедительная работа Лосского, философский подход которого позволил ему раскрыть не только литературные, но именно человеческие достоинства Достоевского-писателя сквозь призму христианской религии.

Как и во всём, Лосский не проходит мимо Страхова – с его официальным и неофициальным письмами Толстому о Достоевском, и тут он наводит порядок:

«Серьёзные исследователи приходят к убеждению, что никакого преступления в бане Достоевский не совершал. Гроссман полагает, что если такой рассказ кто-либо и слышал от Достоевского, то это был его эпилептический бред».

Преступление в бане, считает Анна Григорьевна Достоевская, есть «истинное происшествие, о котором мужу кто-то рассказывал»; один из вариантов растления девочки Ставрогиным состоял из описания этого случая; он был написан Достоевским и прочитан друзьям.

Жизнь и творчество Достоевского были постоянным преодолением зла в его душе и жизни, считает Лосский, особо отмечая его «просветлённое лицо», запечатлённое художником Крамским уже после его смерти.

Тайну личности Достоевского Лосский видит

«в наличии у него двух ярко выраженных крайних полюсов опыта: перед приступами эпилепсии он вступал в царство райской гармонии, в ночных кошмарах он переживал сатанинское зло», постоянно колебаясь «между титаническими страстями, раздирающими душу, и просветлениями души, восходящими до порога святости».

Достоевский приветствовал отмену крепостного права, однако готовившиеся в левых кругах революционные брожения, некоторые из которых его откровенно пугали, он, не скрывая, не принимал. Как и отрицательно относился к польским восстаниям, рассматривая их в одном русле с католичеством, знакомясь с которым, почувствовал неудовлетворённость их религией… Именно отсюда началось его подлинное проникновение в христианство, но – через православие.

И хотя славянофилы, по его мнению, сказали «новое слово», его настораживала их аристократическая сытость, как писал он Страхову. Однако

«в 1867 г. в беседе с Катковым Достоевский уже прямо назвал себя славянофилом».

Утверждая необходимость «совершенного преображения души человека в целях очищения от зла», Достоевский видел тут «благодатную помощь Бога», в сравнении с чем европейский либерализм и социализм представлялись ему «мелкими и поверхностными». В этом, утверждает Лосский, «его гений окончательно созрел», что нашло своё воплощение уже в человеке из подполья («Записки из подполья»), который стал своеобразным началом запечатлённого им преображения, а оно получило дальнейшее развитие в «Преступлении и наказании». «Тут-то и развёртывается весь психологический процесс преступления» – писал Достоевский Каткову. Создать образ положительного героя-­христианина – эту задачу писатель поставил перед собой в романе «Идиот»:

«Давно уже мучила меня одна мысль, – писал он, – но я боялся из неё сделать роман, потому что мысль слишком трудная и я к ней не приготовлен, хотя мысль вполне соблазнительная и я люблю её. Идея эта – изобразить вполне прекрасного человека».

Как ни странно, но эту тоску легко можно понять, если внимательно присмотреться к личной, а точнее – семейной жизни писателя, именно от ощущения чувствовать себя хорошим, потому что рядом очень хороший человек – жена. «Свою семейную жизнь, замечает Лосский, Достоевский всегда связывает с мыслью о Боге и покровительстве Божием», однако тут же обращается к Анне Григорьевне – жене писателя, занимавшей едва ли не главное место в его жизни. Приехав «из Дрездена в Бад-Гомбург» – попытать, разумеется, счастья «игрой в рулетку», Достоевский пишет ей:

«Всю тебя вспомнил, до последней складочки твоей души и твоего сердца, за всё это время, с октября месяца начиная, и понял, что такого цельного, ясного, тихого, кроткого, прекрасного, невинного и в меня верующего ангела, как ты, – я и не стою. Как мог я бросить тебя? Зачем я еду? Куда я еду? Мне Бог тебя вручил, чтоб ничего из зачатков и богатств твоей души и твоего сердца не пропало, а, напротив, чтоб богато и роскошно взросло и расцвело; дал мне тебя, чтоб я свои грехи огромные тобою искупил, представив тебя Богу развитой, направленной, сохранённой, спасённой от всего, что низко и дух мертвит; а я (хоть эта мысль беспрерывно и прежде мне втихомолку про себя приходила, особенно когда я молился) – а я, такими бесхарактерными, сбитыми с толку вещами, как эта глупая теперешняя поездка моя сюда, – самое тебя могу сбить с толку».

Привожу это письмо Достоевского жене как одно из самых искренних и глубоко прочувствованных его признаний. (И полагаю, не много мы найдём подобного рода документов в истории писателей: чтобы не ходить далеко за примером – Лев Толстой.) Дома Достоевский сам много молился и приглашал к этому детей – перед сном вместе читать «Отче наш». Если кто-то из детей заболевал, он вместе с Анной Григорьевной мог молиться всю ночь. По Лосскому, «влияние семейной жизни на религиозность Достоевского не подлежит сомнению». Одновременно с этим и вполне возможно росла и его любовь к России, ещё и в связи с тем, что немало времени он провёл за границей. Без России он «точно рыба без воды», – писал Достоевский Майкову из Женевы.

Увы, в своих патриотических высказываниях он и не пытался скрывать своего неприязненного отношения ни к Западу, ни к католичеству и лютеранству, о чём он опять же поведал. Правда при этом он воспринимал Христа как фигуру целостную, которую не делил между разными христианскими религиями:

«На свете есть одно только положительно прекрасное лицо – Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица уж, конечно, есть бесконечное чудо».

Для Лосского это было абсолютно очевидно. Работая над «Идиотом»,

«Достоевский выразил в этом романе мысли, которые с этих пор до конца его жизни входят в состав главных тем его художественного творчества и публицистической мысли: о русском понимании Христа; о христианской миссии России в Европе, об искажении христианства католицизмом, о генетической связи социализма с католицизмом».

Не берусь спорить с автором. Однако, рассматривая столь однозначную оценку Достоевским католичества, не могу не видеть тут отголосков великодержавного шовинизма. Безусловно, за границей жить было удобнее – в России такой услужливости и маленьких магазинчиков не было, отсюда и тоска… Но не это, конечно, определяло религиозный взлёт у Достоевского, а его наблюдения и переживания. Всеми его чувствами и помыслами управлял прежде всего его личный опыт.

Более того, задуманный им роман «Атеизм», замысел которого возник ещё в период его работы над «Идиотом», со временем расслоился на несколько сюжетов – в первую очередь в романе «Бесы» и в определённой степени – в «Подростке» и «Братьях Карамазовых». Именно с этого времени

«всё художественное и публицистическое творчество Достоевского проникнуто идеею русского православно-христианского миропонимания», –

полагает Лосский, признавая здесь точку отсчёта…

Выявляя специфический образ Христа в понимании русского православия, Лосский как бы включает в общее русло христианского миропонимания писателя и его восприятие иконы, а также растущий интерес к религиозной литературе вообще, в частности к таким сочинениям, как св. Димитрия Ростовского, св. Тихона Задонского, «Сказания о странствии» инока Парфения, старообрядческая литература и литература о старообрядцах… Побывал вместе с В. Соловьёвым в монастыре Оптиной пустыни.

Однако религиозность Достоевского не была столь целостна, сколь это может показаться. Писатель в русском народе видел носителя и выразителя подлинного христианства и даже «в минуты упадка» мог подменить им «веру в Богу»: «Кто теряет свой народ и народность, тот теряет и веру отеческую, и Бога» – писал он в письме Майкову. Но ещё раньше он ему же признавался в том, что главный вопрос, «которым я мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь, – существование Божие». Всё это говорит о предельной открытости писателя, у которого за душой не было ни одной спрятанной и непроговорённой проблемы:

«через большое горнило сомнений моя осанна прошла», –

писал он в своих записных книжках.

Может возникнуть впечатление, что христианское миропонимание сложилось у Достоевского как явление целостное. Но это было далеко не так. Его метания доходили чуть ли не до полного отрицания Бога, однако, замечает Лосский,

«приближался к атеизму Достоевский, может быть, лишь в 1846 г., когда находился под влиянием Белинского. В остальное же время своей жизни сомнения, которые он переживал, относились не к самому существованию Бога, а к тому, как понять это существование, например как согласить бытие Бога и мировое зло».

Эти метания, по мысли Лосского, нашли отражение

«в бунте Ивана Карамазова, признающего существование Бога, но не принимающего мира, сотворённого Им».

Признаваясь в «раздвоении души» – в письмах, беседах, Достоевский, пишет Лосский, здесь

«говорит о силе духа, нравственно обязанного при решении всякой проблемы пройти через период критики, но в самой своей силе черпающего уверенность в том, что добро есть и что положительное решение проблемы существует».

Продолжение читайте по подписке.

Чтобы журнал развивался, поддерживал авторов, мы организуем подписку на будущие номера.

Чтобы всегда иметь возможность читать классический и наиболее современный толстый литературный журнал.

Чтобы всегда иметь возможность познакомиться с новинками лучших русскоязычных авторов со всего мира.

Оформить подписку