Французские подарки

После возвращения Александр выпустил книжку и в свои двадцать девять стал самым молодым членом Союза. Незадолго до убытия с концами, он ещё раз увидел Высоцкого – и теперь «живьём». На Герцена. Оказался прямо за ним в очереди на посошок, традиционной перед закрытием Дома литераторов: сто граммов и бутербродик с килькой. Великий человек был ниже и плечистей. «Гамлета» играл он в чёрном свитере, потом переоделся. Белая рубашка «апаш» была свежа до хруста, и пóтом не пахло, но полыхало жаром. Мельком оглянулся, не узнал, конечно, нечего было узнавать, стоящий за спиной только проклюнулся, – и протянул руки за тарелкой и стаканом, поданным ему вне очереди. Он так бледен, будто грим не снял – в лице ни кровинки. Год назад он выглядел получше.

Благодаря сходству личных ситуаций тем жарким летом они оба оказались в одной и той же капстране.

В разном, конечно, качестве.

– Советский, советский! – влетела старшая дочь хозяина. – Сейчас будет петь по первому каналу!

Она кричала по-французски, и Александр, помогавший здесь с бутылками, про ТF-1 не понял, но про советского было ясно всем, и хозяин взволновался не меньше дочки. И кто бы на его месте не? Один советский в доме, другой по телевизору… глядишь, и Красная армия придёт освобождать от ига капитала.

– Мадре, потом! – отрывал супругу от плиты и огромной сковороды чёрного риса, из которого, оранжевея нутром, разевали рты мидии и прочие невиданные морские гады, включая – кто бы подумал – настоящих каракатиц… – Вамос, вамос! Идёмте все!

Внеся на руках бутылки, Александр обменялся взглядом с женой. Их дочь уже

болтала с хозяйскими детьми. Три года, только из Москвы, но уже многоязычна.

Телевизор высился над круглым столом и разноцветно отражался в зеркальной полировке, на которую хозяин, разгружая Александра, ставил безжалостно бутылки. Скатерти не было. Претит испанским вкусам. Обои тоже терпеть они не могут, предпочитая штукатурку с плиткой. Все расселись в предвкушении. Поглядывая на мелькающие новости, хозяин наливал в стаканы пепси-колу. Сначала детям, затем женщинам, которые тоже алкогольное не пили. Вынул со звоном золотистой леской оплетённую бутылку, подмигнул и сказал то, что жена почти синхронно Александру перевела вполголоса: ром, говорит, прямо от Фиделя, из кубинского посольства. Сейчас получишь «Куба либре». Смотри, она коварная…

Лёд, соприкасаясь с толстым стеклом, издавал звуки. Дети пили через разноцветные соломинки. Отдувались, рыгали, зажимали ладонью рты, прыскали. Поглядывали на Александра – как на советского. Сейчас будет ему ещё один. Все были горды, что отыскали ему компатриота – пусть и по тиви, который здесь не выключался.

Но вот и он!

– Висоцки, Висоцки…

Каждый, усваивая, повторил это по многу раз. Но дети насторожились сразу. Где блёстки, причёска «помпадур»? Не Джонни Холлидэй – боксёр. Причём не в форме, потому что явно Владимир Семёнович с большого бодуна. С трудом улыбка преодолевала похмельное угрюмство. Тяжёлая челюсть, кожаная куртка. Ремень гитары натянут на плече, как будто «калашникова» держит наготове. Марина Влади могла бы подогнать его французский, но за испанским столом довольны и сиплым басом, и краткими ответами, кстати, вполне членораздельными: Александр тогда и так ещё не мог…

– Он по-французски говорит! La chasse aux loups! La chasse aux loups!…

Переводчик зачитал французский перевод, и дети несколько померкли: не похоже, что будет сказка…

Удар поперёк семиструнной:

– Рвусь из сил и из всех сухожилий,

Но сегодня опять, как вчера,

Обложили меня, а-а-аблажили…

Тут офранцуженные дети, к мелосу такому не привыкшие, открыли рты. Глаза их требовали объяснений. Маман, папá… Что за хрип, за рык? Неужели так поют в раю рабочих и крестьян, о которых вы твердите?

За свою дочь Александр был спокоен, девочка родилась в Москве и с первых проблесков сознания схватилась за пластмассовый автомат «Огонёк», любимая игрушка, тр-р-р-р-р, тр-р-р, длинными-короткими и красные вспышки в набалдашнике. Что до жены, та уже десять лет в столице коммунизма, давно ей всё предельно ясно. Но бедные испанцы, и не то чтобы члены партии, и даже не «попутчики», а просто доброхоты, – зримо боролись с оторопью.

…Волк не может нарушить традиций,

видно, в детстве, слепые щенки,

Мы, волчата, сосали волчицу

и всосали: «Нельзя за флажки!»

Мадре, приподнимая плечи, переадресовывала падре недоумение детей, а тот, столкнувшись с необъяснимостью феномена, решил уйти в глухую несознанку: покряхтывал и снова булькал белым ромом и тёмно-рыжим пепси из семейного размера пластмассовой бутыли, и запускал, отвёртывая рукав повыше, пролетарскую руку в ведёрко со льдом, повторяя коварный коктейль и во время паэльи, и после, и ещё много-много раз…

– А гениально спел, – сказала жена наверху, где им раскатили поролон на троих. – Вся Франция, наверно, о***ла.

– Я тоже, – ответил Александр, который будет потом думать, что окончательно решился именно тогда, под тот Володин надрыв...

Наутро он еле встал.

– Аттансьон, месье-дам! Поберегись!

Закручивая руль, орал хозяин в окно на поворотах. Не сказать, что в этот час в Версале было много прохожих. Ни дамы в неглиже, ни их собачки под колёса фургончика «дёшево» не бросались, но хозяин крутил головой. Снисходительно-­презрительно. Эстос франсезес… эти мне французы. Подразумевая: то ли дело мы с тобой. Проверяя быстрым взглядом реакцию своего нового рабочего. По случаю дебюта Александра хозяин собственноручно вёз его на место приложения физических усилий за сотню франков в день. Потом, и все два месяца, придётся добираться другими способами. До Версаля поездом SNCF с вокзала Сен-Лазар, а когда бригаду перебросят на небоскрёб в Курбевуа, то до последней станции метро Pont de Neuiily и через Сену на своих двоих.

В кузове громыхало. Перекатывалось.

Пока что Александр был одет прилично. Рубашка, вельветовые джинсы, мокасины на босу ногу. Но в конце пути ждала спецодежда. Белая. Превращающая здесь в чернорабочего. Во всех французских смыслах, с легального начиная. Права на работу как гость он не имел, но кого здесь волновала нелегальность. Бригада хозяина состояла из таких же трудяг «по-чёрному» из Испании, Португалии, Марокко и Алжира.

– Так ты писатель, Алехандро?

Кивая, Александр смотрел вперёд.

– Эскритор! Совьетико! ¡Que se jodan mis muletas!

Срывая руку с руля, хозяин бил себя по ноге. Какие костыли? Обе вполне здоровые. Одна жмёт на педаль, другой по днищу топает в экстазе.

Конечно, хозяину невероятно. Всю жизнь мечтать о знакомстве с советскими и сразу заполучить не просто, а писателя. Александру невероятно тоже, что он не сидит сейчас на улице Воровского с редактором над корректурой, отстаивая крохотки свободы, а – …

Тем более что из Советского Союза никого не выпускают. Разве что его, советского мужа члена ЦК ФКП.

Хозяин тормознул у тротуара.

– Если ажаны, скажи: «Сейчас придёт». Il est là pour une affaire importante.

– Окей.

– Повтори!

Триколор на флагштоке перед высоким импозантным зданием. Отель де Вилль. Три двери под тройным их лозунгом «Liberté, égalité, fraternité». Хозяин с папочкой исчез под «равенством».

Ещё было рано, уже было жарко.

Александр толкнул дверцу, вылез. С натугой повёл плечами. Огляделся. Франция как есть. Красиво, свободно, безмятежно. Увидел каменную стену. Стела? Завернул и обнаружил достопримечательность. Versaillais morts pour la Patrie (1914–1918). Читал по-французски он лучше, чем общался. «Версальцам, погибшим за Отечество». С одной стороны окрылённая дева Скорбь, с другой – дева Слава. Обе с крыльями, мечами и в подобиях касок, оплетённых гирляндами цветов. Между ними фамилии. Столбец за столбцом. Сотни и сотни павших. Он двигался вдоль длинной клумбы с тёплым бортиком. Одни французские фамилии. Кошмар. Какой удар по нации, если только в этом городе погибло два Куйона и целых девять Дюбуа. Попадались и не французские. Вот вам Blin. Кем был тот версалец? А через шаг David – за Францию аналогичных пало сразу трое.

Александр родился без отца. С дедами повезло немного больше – одного застал в живых. На той войне деды его сражались друг против друга. И не без успеха. Обе империи накрылись.

Один, по матери, вольноопределился на фронт из Вены. Сменив убеждения, в семнадцатом году он поднял руки перед русскими, приколол пунцовый бант, а через двадцать лет пропал в Гулаге.

Другой, по отцу, прапорщик, получил орден и роковую осень семнадцатого года провёл в петроградском госпитале. Ему повезло больше. Раньше сядешь, как говорится, – раньше выйдешь. Юного ветерана взяли задолго до того, как родилась гулаговская мудрость. Как только возникла Всероссийская чрезвычайная комиссия. А там пошло-поехало. Лучшее, что случилось в его жизни – если не считать ту вот первую войну, – доклад Хрущёва на XX съезде. Но уже в конце 50-х деда не стало. Доконала болезнь, что нажил молодым в «Крестах». Финал войны, которую называют здесь «Великой»…

Александр дочитал список до самого конца. Полюбовался на примыкающий к деве Славе барельеф с покрытыми копотью флагами и тогдашними орудиями убийств. Помимо сабельных эфесов, штыков, пулемётных лент, увивавших снаряд, были странности, напоминавшие вантуз. Но вспомнил школьную классику и осознал: то, чем забивают в пушку туго. Вернулся к Скорби и стал считать фамилии от «А». До второй тысячи он не дошагал:

– Вамос, писатель! Мертвецы подождут!

В клумбе росли муниципальные цветы, а на низкой ограде возлежали букеты от дальних, но всё ещё благодарных потомков. Хозяин зачем-то прихватил один. Сев за руль, вручил Александру: держи. Красные гвоздики в целлофане с золотым сердечком цветочной лавки. За ночь слегка подвяли. Хрустеть букетом было глупо, положить некуда.

Месяца за три до смерти деда единственный внук Саша попросил рассказать что-нибудь смешное. Как денщик гусей гонял в Галиции – вроде того. Но дед вспомнил зной после полудня. Как переспелые зёрна сыпались на чёрные от пота спины. Взвод его через пшеничное поле полз в разведку («По-пластунски?» – перебивал внук, чтобы лучше войти в роль) – и вдруг… Рукой я прямо в пузо австрияку. А тот не первой свежести. Раздулся. Ну и меня фонтаном. С ног до головы… («Фу-у…») Фу не фу, а задание надо выполнять. Пикнуть нельзя, впереди их пулемёты. Колосьями обтёрся, и вперёд…

А дальше? Ждал смешного Саша. Но это было всё, что он услышал напоследок. Ночью был приступ, скорая, кислородные подушки… живым он деда больше не увидел. Воспоминание потащило другое, много раньше, как дед, непризнанный герой замолчанной войны, впервые встретился с отчимом, черноусым гвардии майором, дошедшим до Вены, как было жалко пьяненького деда, который хорохорился…